Одно из окон за множеством тончайших занавесей было чуть приоткрыто; с улицы тянуло прохладой и свежестью; отчетливо и так знакомо пели птицы да шумела листва, наверняка уже чуть тронутая осенней желтизной.
«То, что надо», – решил Себастьян. Деревья, зверушки и никаких волшебных феек вокруг – самое оно для полоумного менталиста, неспособного контролировать себя.
Неподалеку от окна нашлась и дверь, тяжелая и крепкая даже с виду. Без всяких оповещалок, по крайней мере изнутри, без сложной сети охранных заклинаний. Себастьян, ступая как можно тише, в несколько шагов добрался до нее.
И замер, едва коснувшись резной ручки. Мысль, что свою целительницу он больше не увидит, отдалась внутри глухой болью. Так лучше для них обоих, да только от этого не легче ни на гран. Если ему доведется видеть сны, ближайший год в них будут колдовские глаза, сияющая улыбка и трогательно узкие запястья.
«Так лучше», – повторил Себастьян, прикрыл глаза на секунду и решительно потянул ручку.
– Ну и далеко ты собрался? – послышался за спиной ровный, чуть тягучий голос.
– Далеко, – обернувшись, коротко отозвался он. Хотел этим и ограничиться, но не смог. – Так надо, Мэйр, пойми.
– Эта затея обречена на провал, – невозмутимо сообщила Мэйр, забросив на плечо полотенце, которое до этого нервно комкала в руках. – Предлагаю тебе по-хорошему уняться и сесть завтракать. Иначе придется по-плохому – а я уже говорила, что не люблю насилия.
От этого отстраненного тона снова кольнуло внутри. Себастьян неосознанно скользнул в чужие мысли, но вместо холода и злости увидел только печаль и обиду.
– Зато я люблю, – с трудом заставил себя произнести Себастьян. –
Мэйр тяжко вздохнула и покачала головой. Нервно заправила за ухо прядь волос, что на свету отливали не то зеленью, не то лазурью – как воронье крыло.
– Иногда я очень хорошо понимаю, почему Киара ведет себя как распоследняя сука, – сокрушенно пробормотала она себе под нос – а затем скрестила руки на груди и хмуро продолжила: – С вами по-другому никак… Послушай, радость моя: даже если ты каким-то образом справишься со мной и уйдешь, то идти тебе все равно некуда. На севере –
Что ж, доводы разумные. Видимо, не зря Себастьяна так легко отпустили именно сюда – безопаснее места для психа-убийцы не придумаешь. И убиться при случае может, и другим не навредит.
Поправочка – не навредит никому, кроме Мэйр.
– Выживу как-нибудь. Десять лет выживал, уж с лесом сумею договориться.
Мэйр задрала подбородок и хмыкнула – то ли высокомерно, то ли торжествующе, то ли все сразу.
– Я уже говорила про долбанутое дерево, которое тебя сожрет? Ах, ну да. Так вот: это
– Так отпусти! – не выдержал Себастьян, в два шага преодолел расстояние между ними и, схватив Мэйр за плечи, с силой встряхнул. Чужой испуг, пусть и мимолетный, вмиг заставил устыдиться. Он вздохнул и неожиданно для самого себя уткнулся лбом в плечо целительницы. – Отпусти меня, пожалуйста, Мэйр. Я хочу уйти.
– Похоже, у нас с тобой проблема, Себастьян, – в переливчатом голосе зазвучали смешливые нотки; легкая рука осторожно скользнула по его волосам, замерла на затылке. Небось, опять сжульничать хочет, пользуясь этой своей странной, умиротворяющей силой. – Ведь я-то очень хочу, чтобы ты остался здесь, со мной.
Но нет, никакой магии, только тепло ладони и ласковые прикосновения. Тоже то еще жульничество, если подумать – уходить от нее и прежде не хотелось, а уж так… Нужно оторваться от чужого плеча, отойти, не слушать ни слов, ни чужих мыслей, беспокойных, сумбурных. Мэйр явно не была готова к таким разговорам; до Себастьяна доносилось настойчивое «Ведь я твой целитель!», правды в котором нет ни капли.
Себастьян сам не понял, как вышло, что он вдруг отстранился и зарылся руками в чужие волосы, такие же шелковисто-мягкие на ощупь, как и на вид. Вряд ли вышло ласково, потому как Мэйр сердито зашипела, хоть вырываться и не стала. Внутри поднималось что-то темное, тягучее – не монстр, но очень похожее на него. Что-то, заставившее посмотреть на происходящее между ними по-другому.
Целитель, как же.
«И лапать ты себя позволяешь в целительских целях».
Он подался вперед по наитию, потому что просто смотреть на эти губы было никак невозможно. Их хотелось почувствовать, ощутить жар и вкус, просто дотронуться…
