— У местных здесь связи, уже кому-то стучат. На них тоже стучали за бабки. А евреи ничего не знают про местную реальность!.. Никаких связей…
Пока они поднимались в лифте, Янек рассказал, что в клубе три ресторана: азиатский, французский и… — Янек сделал театральную паузу. — А третий… а третий еврейский — кошерный. Называется «Шагал».
Абрам в этот момент очень пожалел, что не добил друга детства на пыльной дороге, но двери лифта открылись, и они вошли в небольшой изысканный зал, в котором висело несколько картин, не перегружающих пространство. Один сюжет небольшой картины показался Фельдману знакомым, он не успел спросить, кто художник, а Янек уже поспешил с ответом.
— Шагал. Настоящий. Он летит, а она держит его за руку, как воздушный шарик. — Поляк показал пальцем и продолжил: — Кандинский, дальше Люсьен Фрейд, там Бейкон… Это… Черт с ними, с остальными!..
В зале было немноголюдно, у дальней стены возвышалась огромная витрина, подразумевающая шведский стол, ломящейся от такого изобилия деликатесов, какого Фельдман в своих фантазиях и в раю бы не мог представить. От устриц и лобстеров до фуа-гра и разными сортами черной икры: белужьей, стерляжьей какой-то там еще, даже паюсная имелась.
— Ты торговец оружием? — спросил Абрам.
— Да, — прямо ответил Янек. — Но сегодня должно случиться кое-что поважнее оружия и даже бриллиантов. Я сам до конца не знаю, что будет!
— Сволочь ты все-таки лицемерная! — шепнул Фельдман на ухо другу. — Кошерный ресторан? Не шутишь?
Янек огляделся: ждал, видимо, тех, кто должен осуществить это «поважнее».
Он щелкнул пальцами — и из тени гардин к ним шмыгнул небольшого роста еврей в сюртуке, из-под которого торчали кисти талит катана, в сапогах и кепке как на картине Шагала.
Ряженый, что ли?
— Шаббат Шалом!
— Пока еще только четверг, рав Фельдман, — поправил мужчина в кепке. — Да вы и сами знаете… Не было бы вас здесь…
— Пан Маркс? — узнал Абрам мужчину, часто приходящего в синагогу помолиться с раввином Злотцким. Сначала из-за кепки его не признал. Думал, ряженый под Шагала.
— Я. Всей своей персоной. Сегодня все для вас!
— А мне казалось, что вас три годна назад убили при погроме — или покалечили только?..
— Всевышний миловал. Всем семейством на Мертвом море пребывали на отдыхе!
— Работай, Миша! — строго приказал Янек. Он постоянно оглядывался на двери, очевидно ожидая кого-то.
Миша Маркс щелкнул каблуком с подковкой — и тут же из тени выпорхнули две девицы в цивильных, но броских для официанток одеждах. Обе держали в руках по подносу: на одном напитки, на другом закуски.
«Гойки», — понял Фельдман, а пан Маркс принялся объяснять Абраму что к чему:
— Здесь водочка, «Грей гусик» французов производство; из последних запасов «Белая березка», всего пятьдесят довоенных бутылочек осталось на весь мир, вино красное «Шато Голан» — редчайшее, надо отметить, беленькое сухенькое — старый добрый рислинг и сливовый коньяк, шестьдесят градусиков…
— Сливовых коньяков не бывает! — закашлял от смеха Каминский, на что пан Маркс безбоязненно, даже дерзко ответил, что это у них, у поляков, не бывает, а для евреев самый цимес!
— И джин, лучший! «Бомбейский сапфир»!
Абрам не мог больше терпеть, взял с подноса рюмку «гусика», в одно мгновение опрокинул в рот, затем, не успев еще проглотить, потянулся за вином, запил им водку, на этот редкий коктейль в желудке вылил сливовый коньяк, слегка икнул — и заполировал все джином «Бомбейский сапфир». Рука его потянулась к хале, праздничному хлебу косицей, он откусил от него, сколько смог ухватить зубами, а затем ножиком намазал на следующий кусок надкушенной халы фаршмак и тотчас, почти не жуя, проглотил.
Не успел Янек прокомментировать увиденное возгласом «ни хера себе!», как Фельдман уже повторил всю комбинацию и собирался на третий заход.
— Чи-чи-чи! — остановил тянущуюся руку Фельдмана Каминский и распорядился: — Алкоголь уносите, а еду добавляйте по мере убывания!
Девица с мини-баром тотчас растворилась.
— Я вас оставлю. — Янек торопливо пошел ко входу, тогда как Абрам, не обратив на него внимания, стал пытать Мишу, что здесь на подносе с закусками:
— Мойша, это что?
— Рыбонька фаршированная, — объяснял пан Маркс, — здесь лососик свежайший — перуанский севиче. Фалафель с кунжутом, блинчики из кольраби…
Мойша объяснял, а Абрам параллельно жевал. Этих названий он не слышал полжизни, и сами слова Миши, являлись музыкой для ушей и телесным счастьем одновременно. Абрам, сам того не замечая, улыбался во весь рот, в котором смешалось все меню, а официантка протягивала накрахмаленную салфетку. Фельдман почти плакал, но с набитым ртом просил прощения за такое очевидное свинство, утирал с губ стекающий жир накрахмаленным хлопком и снова набивал рот…
— Браво, рав Фельдман! — подбадривал пан Маркс, пока насыщение в мгновение не настигло маленький желудок гостя, просигналив, что может случиться катастрофа.
— Я — все! — сообщил Абрам.
— Мы все для вашего удовольствия! — щелкнул каблуком с подковкой Миша, и тандем еврея и официантки-гойки тотчас скрылся в тени гардин.