Из всего «Телемака» Жоанни нравились только два пассажа: описание критских мудрецов из пятой книги и тот, где Телемак в порыве страсти, столь свойственной юности, юность же проклинает. Ему захотелось перечитать последний пассаж. Он восхищался им до сего дня, поскольку находил в этом фрагменте отображение чужой юности. Неистовство, «безумие и болезненные терзания» — вот, что уже изведали прочие юноши. Он был уверен, что сам этого избежит, зарывшись в тетради и книги, одетый в броню гордыни и вооруженный амбициями. Теперь же, напротив, этот пассаж ему нравился, потому что он отыскал в нем достоверное описание собственных умонастроений.
Он успокоился, но через несколько дней, быть может, всего через час порок возобновит нападение, и круговорот желаний вновь захватит рассудок. Его детство закончилось. Начиналась юность, она начиналась помимо его собственной воли. Сколь долго будут продолжаться терзания? Придется ли оставить мечты о славе? Быть может, его карьера запоздает на пять, десять лет? Отныне — никакого спокойствия. Вероятно, он останется во главе класса; вероятно, он с блеском сдаст все экзамены. Но ценой каких битв, каких сильных переживаний? Удастся ли ему сохранить веру? Ведь прежде Бог помогал в борьбе со страстями. Впрочем, религия давно стала для него пределом устремлений стареньких богомолок.
Жоанни призывал не старость, но возраст, когда порывы иссякнут, и он вновь сможет заняться, — теперь уж определенно, — словарями, бумагами, или же собственной жизнью, которая интереснее всех книг на свете. Его только что оттолкнула девушка, и он бы поблагодарил, если бы она отослала его к книгам и планам великого будущего. Но она отослала его к сестре — к сестрам, к женщинам.
Как же он устал! Жизнь совсем пресная. Никакой радости от мысли, что он опять первый в классе. Даже слава его не интересует. А Энкарнасьон, самая красивая из кубинок? Нет, лучше о ней не думать. Вдруг он вновь на пути к разочарованию. Он прошел с классом к дортуару, уставший, обескураженный, недовольный собой и всем миром, желавший лишь забыться во сне.
Спал он скверно и пробудился лишь со звуками гонга. Всю ночь ему снилось, что он выступает с латинской речью в присутствии архиепископа, и ему мнилось, он произносит ore rotundo[33] бессчетное множество прекрасных и благородных флексий: abunt, arentur, ibus, arum…
Сантос Итурриа оставался хозяином отвоеванного им положения. Имея все шансы на поступление, через месяц он должен был сдать экзамены второй части бакалавриата в Париже. Пока его товарищи из класса философов пичкали себя на переменах формулировками из учебников, Сантос наедине с Ферминой Маркес прогуливался по парку. Матушка Долорэ им это не возбраняла. Она относилась с симпатией к братьям Итурриа. Особенно же она стала привечать Сантоса после воскресной службы на Троицу, когда возле испанской церкви на авеню Фридланд к ней подошел улыбающийся элегантный месье в поблескивающем цилиндре — красивый, высокий, крепкий и полный сил молодой человек, — в котором она вдруг признала Сантоса. Вот это настоящий мужчина, «человек из высших слоев», говорила креолка.
Хотя она уже дважды встречала его в Париже: это происходило ночью, когда она была сонной и невнимательной и едва успевала его разглядеть. «Смотрите-ка, вас отпустили?» Однажды вечером, очень поздно, он явился на авеню Ваграм, чтобы вернуть браслет, который la chica — вот дуреха-то — обронила, пока играла в теннис в парке Сент-Огюстен. В другой раз она с племянницами встретилась с ним случайно на выходе из Опера-Комик: ему не вполне удалось сохранить все в тайне, из-под пальто виднелась ученическая форма Сент-Огюстена. Матушка Долорэ ничего в этом не смыслила, да к тому же la chica умоляла ее (упорно не желая объясняться) ничего не говорить о месье Итурриа старшему надзирателю.
Однако, увидев Сантоса средь белого дня на парижской улице, — в рединготе, светлых перчатках, дорогих башмаках, — она принялась трезвонить о нем повсеместно. Она потеряла голову. Она написала брату в Колумбию, чтобы разрекламировать его во всех красках. Она посетила мексиканскую миссию, дабы осведомиться о его семье. Сведения были весьма обнадеживающие. Матушка Долорэ думала о племяннице. Y сóмо no?[34] Естественно, времени было хоть отбавляй: оба еще столь молоды! А что же думала об этом la chica? Вот в чем главный вопрос.
Впрочем, это несложно было понять. После Троицы la chica то веселилась, то напряженно о чем-то раздумывала. La chica на час дольше одевалась в те дни, когда ездили в Сент-Огюстен. La chica была любима и, возможно, любила сама.