Поначалу она очень печалилась: полагала, что довела до отчаяния бедного месье Ленио. Но так ли уж она в том повинна? К тому же, он просто ребенок. После ей стало стыдно: «Что же он обо мне подумал?» Не стоило с ним откровенничать, не стоило делиться чистыми помыслами в те времена, когда она была еще невинна и набожна. «Притворщица! Должно быть, он считает, что я притворщица!» — говорила она себе, и с сердцем, отравленным сожалениями, полагала, что такова божья кара за ее отступничество. Она едва осмеливалась молиться.
Тем не менее, мир должен был понимать, а не отвергать наши чувства. Во времена, когда она выбирала Жоанни Ленио, дабы вести благоговейные доверительные беседы, она сражалась с влечением, что толкало ее в людские объятия. Она даже искала этих благочестивых бесед и произносила вслух все, что прежде ревностно сберегала, дабы укрепиться в борьбе против греха. И ее ожидания были обмануты. По мере того, как она старалась объяснить свои религиозные устремления, эти устремления ее оставляли. Сам того не ведая, этот ребенок присутствовал при агонии ее благочестия; то, что он слышал, было криком умирающей набожности.
Однажды вечером, вернувшись в спальню, она повалилась на ковер и зарыдала. Она желала смириться, желала изничтожить грех, что гнездился внутри и вскоре мог ее одолеть. Она решила лежать, смотря в потолок, вытянув ноги и сложив руки крест-накрест, еще целый час. Но вскоре это стало невыносимо; тело ломило, голова раскалывалась, она задыхалась, и уже не было сил лежать без движения. Она встала и глянула на будильник: она упорствовала минут десять. Тогда она со всей горячностью погрузилась в то, что звала грехом. Она не искала оправданий: она была влюблена в мужчину, и это означало, что душа ее погибла. Она любила. И наступившая ночь была так прекрасна, что она не сомкнула глаз, наслаждаясь каждой черной минутой, и забылась только под утро.
Это было для нее прологом незабвенных ночей. Не в силах уснуть, она решила, что будет читать и погрузится в светские книги, которыми прежде гнушалась. Она одолела одну за другой «Безделицы» падре Луиса Коломы, «Марию» Хорхе Исаакса и несколько аргентинских романов Карлоса Марии Окантоса. Однако ее больше заботило, внимательно ли она относится к авторам: она постоянно отвлекалась, кладя вместо закладки нож для бумаги и смотря, сколько прочитала и сколько еще осталось. И все же порой забывалась, вникая в смысл нескольких предложений. Тогда она принималась следить за героями. Романы были для нее чем-то новым, и она не различала за перипетиями сюжета давно известных литературных приемов, избитых старых уловок, которые в конце концов вызывают у нас отвращение к тому, что уже миновало, и ко всем романам на свете. Она была, как те зрители, которые никогда не оказывались за кулисами и без задней мысли восхищались аляповатыми декорациями.
Войдя в спальню, она принималась читать. Она ложилась на постель, не снимая вечернего платья, в котором казалась себе красивее и которое с безразличием мяла. Приключения героев ее не особенно интересовали; ее собственные приключения были, конечно, более захватывающими. Если бы злодей подружился с Сантосом, он бы, разумеется, исправился и беды в конце не случилось. Она жалела Курриту в «Безделицах»; жалела остальных героинь, которые были дурными или несчастными. Их не могла утешить и избавить от горестей любовь Сантоса. Она закрывала книгу и думала о своем счастье. Она одаривала ласковыми взорами окружающие предметы. Огоньки электрической люстры и светильников над камином и по бокам круглого зеркала — все сияло, являя покой и уют в богато обставленном доме. Любуясь, она оглядывала обтянутые бледно-розовым муаровым шелком стены, массивную роскошную мебель, плотные ковры на полу, золотые рамы, инкрустированные медью столы и столики, внушительный шкаф с тремя застекленными створками. Несколько недель назад она это ненавидела, поскольку все предметы неустанно напоминали, что богатым вход в небесное царство заказан; они страшили ее и заставляли думать о всех несчастных, о тех, кто остался на ночь в приюте, о бедных существах, которые пали на самое дно и у которых нет ничего, кроме нищей души. Теперь же, напротив, она все это любила, роскошь достойна повелителя ее сердца. Ей самой все это казалось не важным, но разве не был бы счастлив он, приняв приглашение провести у них несколько дней, когда окончит коллеж, где жизнь проста и груба, — да, — разве не будет он счастлив? Ему отведут комнату оттенков сухой листвы, что еще роскошнее, нежели эта, а за покупками он сможет отправиться на «Виктории». О, лишь бы это сбылось!