И, в самом деле, я не знал, откуда начать. Я осматривал все, как попало, беспрестанно возвращаясь туда, где только что проходил. Плиты центральной лестницы у террасы распались. Ветви больших деревьев, которые годами никто больше не обрезал, разрослись в разные стороны. Аллеи заполонил мятлик. Возле приемной из больших кадок с апельсиновыми деревьями, куда его, вероятно, когда-то сажали, выбрался портулак, стелется и цветет теперь меж каменных плит.
Я сел на прежнее место в классе. Время — вещь фантастическая! Ничего здесь не поменялось; разве что больше пыли на партах; и все. И вот я здесь, став мужчиной. А что, если, прислушавшись к тишине, я различу по ту сторону лет минувших далекий гул, голоса и шаги… Что, если воспитанники времен моей юности вдруг войдут в класс и я, очнувшись от шума, увижу перед собой учебники и тетради… «Многие умерли, месье, многие умерли».
Я возвращаюсь на солнышко, в парк. Деревенские мальчишки, швыряя камни, разбили несколько витражей в церкви. Флигель, в котором жил старший надзиратель, совсем обветшал. Со статуи святого Августина на террасе слетела вся позолота. Я долго искал то место, где играли в теннис в эпоху Фермины Маркес, пришлось продираться сквозь заросли, которых, конечно же, тогда не было. Я вдруг заметил, что громко говорю в никуда: «А где же Фермина Маркес?» Да, что же с ней стало? Полагаю, она теперь замужем! И мне нравится думать, что она счастлива.
Я возвращаюсь на террасу. В той стороне — Париж, где вскоре я окажусь, — вдалеке от всего этого. Надо мной поют невинными голосами птицы, безразличные к смене режимов, они продолжают от лета к лету восславлять королевство Франции и, быть может, нахваливать, подобно постаревшему сторожу, навыки, что прививали воспитанникам в Сент-Огюстене.
Над приемной — часть зданий в стиле Людовика XV, — я вижу там «бычий глаз»[37] с перепачканной дождями богатой лепниной. Стекла побились, рама разломана, так все и стоит, разверстое пред солнцем и голубеющим небом, небом Парижа, в котором столько всего творится, с его туманами, дымками и сияющими гало, а по воскресеньям — поднимаются ввысь шары. «Бычий глаз» ничего этого больше не отражает! «Бычий глаз» сломан под сводами пустых чердаков, которые больше никто не осматривает.
Чего же не хватает в приведенной мной описи? Ах, да! Висевшая на стене парадного двора мраморная доска, на которой были написаны имена учеников, павших за родину и за веру, раскололась.
Валери Ларбо (1881–1957) — один из многих французских писателей, которые до сих пор остаются для нас неизвестными. Во Франции его произведения включены в школьную программу, о нем пишут монографии и публикуют архивные материалы и дневники. За свою творческую жизнь, начавшуюся в раннем юношестве и продлившуюся около 35 лет, Ларбо успел многое как автор и еще больше — как переводчик и литератор, помогший целому ряду других писателей. Сам он сочинял лишь по прихоти, что не мешало восторгаться его текстами Гастону Галлимару, Андре Жиду, Марселю Прусту.
Ларбо был богатым интеллектуалом, путешественником, эстетом и декадентом, чувственным гедонистом с хрупким здоровьем. Такая фигура не могла быть встречена на отечественной постреволюционной сцене одобрительно. В первой половине XX в. есть лишь редкие упоминания о Ларбо, например, в работе
Валери Николя Ларбо, единственный ребенок в семье, родился 29 августа 1881 г. Отцу — Николя Ларбо — было к тому времени 59, матери — Изабель Бюро дез Этиво — 38. Отец, фармацевт, обнаружил в Сент-Йоре источник минеральной воды и после некоторых юридических проволочек стал его владельцем. Провинциальная семья разбогатела и ждала наследника. Спустя 8 лет после его рождения отец умер. Мать-протестантка, одна воспитывавшая болезненного с первых лет сына, строго за ним следила, стремясь сохранить материальное благосостояние и уберечь семью от излишних трат. Ее неусыпный контроль вызывал в юном Ларбо протест, ненависть к провинции и тому, что он называл «проклятием богатых», а также стремление распоряжаться деньгами по своему усмотрению, как сочтет нужным истинный денди, который позже втайне от матери даже решит перейти в католичество.