«Они мне заплатили!» Жоанни изнемогал от обиды. «Они мне заплатили!» Щеки его раскраснелись, румянец не проходил, мучительный, словно ожог, словно след от пощечины. «Они мне заплатили!» Да, они не хотели ни в чем быть обязанными; они рассчитали его, заплатив щедрое жалованье. О, презренные! И еще улыбались, уничтожая мое достоинство! Таковы богачи: они используют деньги, чтобы ранить тех, кого презирают. Жоанни обвел товарищей сухим обжигающим взглядом. И понял, что ненавидел их, потому что они были богаты. До сих пор он не отдавал себе в этом отчета. Двести тысяч франков, ежегодно зарабатываемые отцом на торговле шелком, вызывали почет, уважение людей в квартале и делали своим среди князьков в деревне департамента Луары. Даже в Лионе месье Ленио-старший был почетным лицом, и благодаря этому Жоанни — единственный сын — тоже отчасти прославился. Но что это в сравнении с богатством сыновей набобов, в сравнении с миллионами американцев, которых отцы отправляли в Европу на собственных кораблях?
«Они мне заплатили!» Схватившись за парту, Жоанни оглядывал класс, будучи вне себя от гнева. Какие они все спокойные, сидят, склонившись над тетрадями, сыны королей! «Они мне заплатили!» Это было высшее оскорбление. Бедняки хотя бы, нанося вам удар, делают усилие, гримасничают. Богатые спокойно сидят на месте, ведут приятную беседу и так же спокойно вас убивают. Все родители его товарищей действовали бы схожим образом. «Я для этих людей оборванец, и они меня презирают. Они осмеливаются меня презирать — меня, который умственно превосходит их всех!»
«Они мне заплатили!..» Жоанни припомнил историю из детства. Родители как-то сказали одному из рабочих: «Приводите сюда по вечерам сына; составит компанию месье Жоанни!» Через неделю парнишку вернули отцу, поскольку он быстренько научил месье Жоанни похабным словам. А рабочему вручили подарок «за аренду мелкого проходимца», как сказал месье Ленио-старший. Жоанни попросил разрешения выйти из класса. В ладони он сжимал часы с цепочкой.
В конце одного из коридоров, рядом с кутузками, находился заброшенный класс. Дверь стояла заколоченной, окно помещения, располагавшегося между основным зданием и стеной манежа, заделали снизу досками, а сверху просмоленной бумагой. Ученики порой развлекались, кидая в нее мелкие камни. Им нравилось слушать, как снаряды, прорывая бумагу, падают на пол — или на скамьи? — которых они никогда не видели. А еще так избавлялись от множества ненужных вещей: сломанных перьевых ручек, линеек, испорченных туалетных принадлежностей. Некоторые мечтатели, — как, например, маленький Камий Мутье, — дрожали от одной мысли о мертвой комнате. А соседство с кутузками, куда сажали лишь в самых отчаянных случаях, довершало дело, превращая забытый класс в священное место, где царили жуткие и опасные боги.
Прислонившись к стене манежа, Ленио неспешно прицелился и швырнул часы с цепочкой сквозь порванную бумагу. Он слышал, как часы ударились о стену в глубине комнаты и упали на пол. Затем он вернулся в класс, ему стало полегче.
Проснувшись на следующий день, он подумал: матушка Долорэ, вероятно, весьма удивится, не получив письма, в котором родители благодарят за подарок сыну. Ведь естественно, он никогда не расскажет им о случившемся. Он уже слышал, как матушка Долорэ жалуется племяннице: «Эти Ленио не прислали даже записки; подобные люди попросту не умеют жить!» И племянница вспомнит, что говорил ей Жоанни Ленио: «Мы вынуждены общаться с торговцами, финансистами, — в общем, с людьми заурядными».
А в день вручения наград (они, конечно же, будут там) они удивятся, что на его жилетке нет массивной прекрасной цепочки. Если родители тоже явятся из Лиона, желая стать свидетелями его ученического триумфа, они едва поприветствуют Маркесов, о которых он никогда не упоминал в письмах. Ах, какую же оплошность он совершил из-за гордости! Ведь это была почти кража! Вероятно, у нас есть право радоваться вещам, которые нам подарили, однако нет права их уничтожить, последнее означает отнестись к дарителю крайне несправедливо. Лучше было бы попросту отказаться.
Да нет же! Безусловно, лучше было бы сохранить украшение. По крайней мере, чтобы осталось какое-то вещественное воспоминание о Фермине Маркес. В конце концов, часы не потеряны. Если бы старшего надзирателя известили, что такой ценный предмет оказался в заброшенной комнате, он бы не колеблясь отдал распоряжение взломать дверь. Но, дабы его известить, Жоанни пришлось бы открыть всю правду. А он никогда не осмелится в ней признаться.
Он порвал с Маркесами. Он больше их не увидит. Он не будет, как Жюльен Моро, обзаводиться полезными связями. Ну, а она, что тут поделать? Все кончено! Он вел себя с ней, как глупец, как клоун. Стало быть, лучше с нею не видеться. Чтобы она больше не напоминала, каким он был когда-то нелепым и бестолковым. А именно таким он, конечно, и был. Он все еще из-за этого порою краснел. Ах, этот план обольщения, эти детские речи!