Давайте-ка сядем на крыльце возле приемной. Я поставил там лавочку, там и курю трубку после обеда. У вас ведь есть еще время?
Когда коллеж продали, нужен был сторож, чтобы смотреть за зданием и за парком, меня и назначили, содержание совсем крохотное. Я мог бы подыскать место получше. Но я больше ведь никого не знаю. А здесь привычно. Люблю быть на воздухе; я бы не смог в этих парижских квартирах, там тесно. Представьте, целый парк у меня для прогулок…
Значит, вот так, стало быть, вы и решили: «Пойду-ка проведаю Сент-Огюстен»; очень мило с вашей стороны. Я знал, что вы как-нибудь заглянете. Прежние ученики порою сюда наведываются. Для тех, кто живет в Париже, это легко. А через них до меня доходят вести об остальных. Многие умерли, месье, многие умерли. Понимаете, были средь них невероятно богатые; это их и сгубило. Только вырвались на свободу, и сразу кутить. Непристойные женщины способны на все. Попросту говоря, надо смотреть, из какого те общества; ладно, чего уж, яблоко от яблоньки недалеко падает. Одни, промотав состояние в играх или на бирже, свели счеты с жизнью; другие, попросту говоря, погибли от пьянок. Что ж вы хотите? Право слово, тем хуже для них: что посеешь, то и пожнешь. Жалко вот, что помер тот бедный юноша, таким был смышленым этот Ленио, как же его… Жоанни Ленио. Вы не знали? Мне рассказал его бедный отец, на этом вот самом месте, он все рыдал. Вот так: помер в казарме, когда была эпидемия, через четыре месяца после того, как его зачислили. В восточных гарнизонах новичкам приходится тяжко, особенно в казематах. Короче говоря, помер. У этого парнишки так хорошо все начиналось. Говорят, в двадцать лет у него было уже два высших диплома, да к тому же премия юридического факультета в Париже.
Из Америки тоже иногда приезжают. Остаются на год у нас или в Европе. К примеру, месье Марти-младший сейчас в Париже. Заходил меня проведать недели две или три назад. Около года назад видел еще месье Монтемейора из Вальпараисо. Он взял с собой одного из братьев, которого я прежде не знал, он воспитывался не здесь… Забавные эти американцы: из двух братьев — я частенько такое видел, — так вот, из двух братьев старший всегда — как бы сказать? — всегда больше походит на европейца: лицо белое и румяное, волосы каштановые, и даже глаза порой — голубые, в общем, вы бы поклялись, что француз. Меньшой же — наоборот: лицо смуглое, а волосы — просто чернющие! В общем, настоящий индиец. Смотрите-ка, в точности, как братья Итурриа; вы ведь их помните?
А, кстати, месье Итурриа-старший тоже приходил. Сантос — вы так его называли. Он приходил, подождите-ка… года два назад, в 1900-ом; тогда была еще Выставка, черт ее подери! Он даже провел здесь со мной целых два вечера. В первый день он пришел с женой. Красивая женщина, они с месье Итурриа — Сантосом — поженились, светловолосая такая, немка, мне кажется. Покинув Сент-Огюстен, оба брата отправились ведь учиться в Германию… Красивая женщина, ничего не скажешь! Хорошая пара… Он сказал, отец стал военным министром у них на родине, в Мехико. Нисколько не удивлен: люди порядочные, эти Итурриа, образованные! Такие нам нужны сегодня во Франции. Не то чтобы их недоставало. Просто на заслуги никто больше не обращает внимания; теперь деньги всем заправляют. Так что будете вы порядочным или не будете, если у вас есть экю… Чему учили в Сент-Огюстене, это как раз не придавать значения деньгам. Для нас деньги были лишь средством воспитать хорошего человека. Поэтому вас воспитывали сурово. И были порой даже слишком строги; они ведь могли позволить вам свободно носиться туда-сюда по всему парку. Правда, вы не очень-то стеснялись, без дозволения бегая подымить, вы сами да ваша чертова банда сорвиголов!.. Видите ли, в конечном итоге, лишь дисциплина воспитывает мужчин — мужчин настоящих, как те, что были в мои времена. А эти нынешние буржуа подобны рабочим, что выиграли большой куш в лотерею и думают только о том, как бы попировать…
Я рассеянно слушал этого добродушного человека. Смотрел на простиравшийся перед нами двор. Теперь это было лишь поле высокой травы, где колыхались на ветру легкие колоски. Тоненькие стебли проросли среди гравия, прекрасного гравия долин Сены, гладких камушков с прожилками дивных оттенков. А поверх них глядел я на парк; конечно, природа нарушила прежние его очертания; но как далеко зашло запустение? Мне хотелось увидеть это прямо сейчас.
— Пойдемте, месье! Вижу, я уже порядком наскучил вам своей болтовней. Оставляю вас, чтобы вы могли пройтись тут один; так будет лучше, не стану мешать. Все открыто, можете оставаться, сколько душе угодно. Когда соберетесь обратно, я буду у себя.
Мне нравился сентиментальный тон былого вояки. Он понимал, что означает посещение коллежа для одного из прежних воспитанников; грустная и мечтательная речь была осознанной. А больше всего меня восхищала последняя фраза: «Не стану мешать».