Грязного, исхудавшего обвиняемого, с воспаленными глазами, слипшимися волосами, запекшейся кровью на лице, привели в кандалах. Он не отрицал показаний юнги, опасливо скалил желтые крошащиеся зубы – следы путешествия по Атлантике, хмурил узкий морщинистый лоб. При виде избитого педераста присутствующих охватило мерзкое чувство с примесью жалости и отвращения. Матрос хныкал, растирал слезы по безбородому лицу, гремел кандалами, каялся, вымаливал прощение. Матросы тесным кольцом обступили офицеров, угрюмо молчали. Они то осуждали насильника, то сочувствовали ему.
После допроса преступника адмирал попросил присутствующих высказать свое мнение. Начали с младшего чина. Де ла Рейна страстной проповедью-обличением задал тон обсуждению поступка содомита. Ярый противник итальянского вольнодумия требовал лютого наказания, видел в библейском тексте прямое указание на то, как карать за насильственное мужеложство.
– «Не прелюбодействуй!» – повелел Господь, – гремел де ла Рейна, сурово глядя на присмиревших матросов. – Иисус Христос считал тягчайшим грехом прелюбодейство с женщиной, а с мужчиной – вдвойне! «Если твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось, – напоминал священник, – ибо лучше, чтобы погиб один член, а не все тело было ввержено в гиену. Если правая рука соблазняет тебя, отсеки от себя…»
Напрасно Антоний старался смягчить приговор:
– «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; какою мерою мерите, такою вам будут мерить. Что ты смотришь на сучок в глазу у брата твоего, а бревна в своем не чувствуешь?»
Последние слова де ла Рейна принял на свой счет и так рассвирепел, что команда невольно попятилась к бортам. Развратник упал на колени, забился в истерике, юнга исчез. Вид поверженного осужденного, как истекающего кровью зверя, вызвал ненависть и ожесточение. Безучастные матросы воспламенились неистовством, жаждали смерти.
– Повесить! Запороть до смерти! – наперебой кричали они.
– Распять! – тряся бородой, требовал Кесада. – Пригвоздить к палубе ножами, бросить подыхать!
– Протягивать на канатах под килем по шкуродеру[17] с борта на борт, пока не задохнется! – призывал Мендоса.
По знаку адмирала с осужденного сорвали кандалы, завязали за спину руки, поволокли за ноги к грот-мачте. По вантам уже лезли с веревкой добровольные палачи. Канат пропустили через основу марса, кинули вниз. Насильнику накинули петлю на ноги, вырезали член и сунули в рот. Истекающее кровью тело под рев толпы потянули вверх. Оно выскользнуло из петли, рухнуло вниз. Потрясенная толпа застыла. Люди увидели в этом божественное знамение, обернулись к единственному заступнику отцу Антонию.
– Стойте! – закричал францисканец и побежал к матросу.
Бездыханное изуродованное тело лежало неподвижно.
– Киньте труп за борт! – сухо приказал адмирал.
Убитого вырвали у священника, швырнули в воду. В наступившей тишине послышался всплеск, будто выбросили протухшую солонину.
– Вы… Вы! – срывающимся голосом закричал Антоний, – Вы отняли у него дарованное Господом последнее право покаяться! Теперь его грех лег на нас. Настанет время, и мы пожалеем об этом! А вы, – монах гневно наступал на де ла Рейну, – изувер! Вас надо сжечь, как Савонаролу! – завизжал Антоний.
Доминиканец с кулаками устремился на него. Дуарте успел встать между священниками, спасти от побоев тщедушного каноника. Де ла Рейна молотил Барбосу в грудь, хотел расквасить лицо, но кормчий быстро справился с рослым фанатиком.
– Уведите священника в каюту, пусть успокоится! – велел Магеллан.
Де ла Рейну скрутили за руки, уволокли в трюм поминать любимого флорентийского учителя. Антоний воздел руки к черным крестам на кровавых парусах, сотворил молитву. Солнце садилось в океан. Пристыженные матросы опустились на колени.
Капитаны вернулись к столу, заняли свои места. Магеллан молча разглядывал испанцев. Картахена не выдержал:
– Давайте обсудим дальнейший путь экспедиции! – вежливо предложил командующему— Мы потеряли много времени на блуждания и поиски ветров…
– Это не ваше дело! – холодно чеканя слова, произнес адмирал.
– Что? – опешил инспектор. – Вы сказали это мне?
– Не ваше дело! – повышая голос и глядя ему в глаза, повторил Магеллан. – Пока я жив, вы будете плыть за флагманом, выполнять мои приказания.
– Как вы смеете так разговаривать со мной? – возмутился испанец.
– Замолчите, капитан! А не то я посажу вас под арест!
– Меня? Под арест? – изумился племянник Фонсеки. – Вы сошли с ума! Я не позволю в таком тоне разговаривать со мною… Я отказываюсь повиноваться! – запальчиво вырвалось у инспектора. – Вы грубый, невежественный мужлан!
– Тогда вы мой пленник! – заявил адмирал и схватил красавца за грудь.
Картахена не успел опомниться, как повалился вместе со стулом на спину сильно ударился затылком о палубу но тотчас вскочил на ноги и почувствовал резкий удар в живот. Барбоса с Мендосой повисли у него на руках. Только сейчас инспектор понял, что история с педерастом послужила поводом заманить его со своими сторонниками на «Тринидад». Он вспомнил, как грубо утащили в трюм де ла Рейну.
