Канонир многозначительно замолчал, дал представить юнге мрачное будущее францисканца. Хуан обнял подростка, затерявшегося у него под мышкой, поднял толстый заскорузлый палец в сторону немца и, подтверждая пророчество, утвердительно протянул: «м-м…».
– Постой, Хуан, – высвободился Педро. – Нотариус Санчо де Эредья учит меня грамоте, говорит, будто знания рождают истинную веру.
– Ты считаешь меня необразованным и глупым? – нахмурился канонир.
Глухой утвердительно кивнул.
– Нет, нет… – поправился юнга.
– Я читал священные книги, – похвалился Мастер Ганс, – могу поспорить с любым капелланом!
– Не надо, – возразил Педро и на всякий случай отступил на шаг, – а то де ла Рейна опять побьет вас палкой. Он грозился утопить еретиков.
– Не дотянется… Господь покарает его за спесь и скудоумие. «Не судите, да не судимы будете, – наставительно произнес он, – ибо каким судом судите, таким же будете судимы; какою мерой мерите, такою и вам отмерят», – победно закончил немец.
Юнга не осмелился усомниться в Божьем благоразумии. Если Глухой замечал раздражение канонира, то хватал парня за шиворот, давал затрещины. Хуан для Ганса был львом святого Августина, первым слушателем проповедей богослова и пугалом для язычников. Друзья посидели молча, насладились покоем и хорошей погодой. Мастер Ганс докурил трубку, поковырял в ней гвоздем, сунул в болтавшийся у пояса мешочек. Он получил удовольствие от своей мудрости и красноречия, пора приниматься за дела. Немец позвал младших канониров, велел исправить замеченные упущения. Пятнадцатилетнему юнге доставалось больше всех. Даже в свободное от вахты время его гоняли то за тем, то за другим. Педро прятался в трюме за мешками или присоединялся к Глухому, не дававшему приятеля в обиду.
В маленькой каюте под декой корабля разместились кормчий Его Высочества, Жуан Лопиш Карвальо, с сыном и вольнонаемный баск Хуан Себастьян Элькано, прозванный просто – Элькано. В узкой каморке помещались две кровати с сундуками под ними да пара полок с навигационными приборами. Над низкой дверью повесили черный крест. Между деревянными лежанками на полу краснел толстый ворсистый ковер, служивший постелью сыну Карвальо. Днем каюту освещало оконце с неровными мутноватыми стеклами, словно по ним текла вода, ночью – прибитый к стене фонарь, с тонким фитилем и герметичной банкой под масло. Коричневые просмоленные стены хранили сумрак. Со средины ковра долговязый Карвальо дотягивался руками до обеих стен каюты. На тесноту не жаловались, штурманам «Консепсьона» повезло. Офицеры на «Сант-Яго» жили в матросском кубрике.
Элькано лежал на кровати в желтой свободной рубахе и наблюдал, как Карвальо учил сына арифметике. Влетавший в окно ветер шевелил темные волосы баска, задувал прохладу под полотно сорочки.
– Одна, две, три, четыре, – Карвальо передавал сыну медные монетки.
Десятилетний крепыш, с густыми черными прямыми волосами, карими раскосыми глазами, круглым лицом, складывал мораведи в кучу возле себя на краю отцовской кровати.
– Сколько? – спросил кормчий.
– Двадцать, – ответил Хуан, сгреб монеты в ладошку и с удовольствием взвесил.
– Правильно, – похвалил отец. – Теперь отдавай по одной и считай вслух!
Мальчишке не хотелось расставаться с сокровищем. Он переложил монеты в другую смуглую ручонку, потряс кулачком возле уха, прислушался. Потом положил мораведи на кровать, стал расставлять в две шеренги, как солдат перед сражением.
– Считай с конца свой отряд, – Карвальо угадал желание сына. – Сколько у тебя пик?
– Двадцать, – радостно вспомнил Хуан.
– Сколько останется, если убьют одного, а затем второго?
– Девятнадцать.
– Дальше?
– Восемнадцать.
– Откладывай в сторону, чтобы не сбиться, – посоветовал отец.
– Шестнадцать… – неуверенно сказал Хуан и посмотрел на Элькано в ожидании помощи.
– Неправильно, – возразил Карвальо.
Мальчик насупился, отчего глаза сузились, совсем как у индейцев, начал пересчитывать пухлыми пальчиками монетки.
– Вчера Кесада опять ругал Франсишку Родригеса, – заметил Карвальо.
– За что? – поинтересовался баск.
– Не знаю. Капитан не терпит португальцев. Дай ему волю, он бы выгнал нас с корабля.
– Он не трогает тебя.
– Еще бы! Хотя меня пригласил адмирал, но кормчим назначил король. Думаю, он и вас, басков, не уважит.
– Нас тут пятая часть команды, – произнес Хуан Себастьян угрожающим голосом.
– Баски обычно преданы испанцам, – осторожно заметил Карвальо.
– Что нам с ними делить?
– Семнадцать, – подсчитал Хуан.
– Молодец! – похвалил отец.
– Шестнадцать, пятнадцать, – медленно соображал и растягивал слова малыш, – одиннадцать…
– Стоп! Давай сначала, опять про себя. Не дождавшись ответа, баск продолжил:
– Я обязан повиноваться.
– Кому?
– Капитану.
– Над ним Магеллан.
– А на верху испанский король! – закончил Элькано.
– Ты полагаешь, Кесада служит дону Карлосу, а Магеллан – Мануэлу?
– Я не говорил этого. Защищай своих португальцев, а меня не тронь.
– Четырнадцать, – сообразил Хуан.
– Верно, – согласился отец.
– Тринадцать, двенадцать…
