(Иоан. 11, 41–45).
Чуда не свершилось. Кормчий не поднялся на скрюченные ревматизмом ноги, не вышел вон, не стряхнул с прозрачной руки капельки воска, не почувствовал их живой теплоты.
На рассвете застывший труп омыли, одели в серый кафтан по желанию усопшего. Плотники сколотили гроб, положили поверх куска покрывала солдатский меч, с костяной пожелтевшей ручкой, с которым тридцать пять лет назад Вашко ступил на палубу каравеллы до открытия Америки и морского пути в Индию. Он был среди штурманов Бартоломеу Диаша и Васко да Гамы, водил корабли через Атлантику за «Санта-Марией» Колумба. Ему было, что вспомнить и кого помянуть, за что попросить прощения.
На «Виктории» приспустили флаг, судно прощалось с кормчим. Бухнула пушка, салютуя гробу, вынесенному офицерами на воздух. В молчании спустили на веревках в шлюпку последний корабль португальца, отправили на берег. Плавучий катафалк провез штурмана мимо сверкавшего свежей краской «Консепсьона», разорвавшего тишину левым бортом; мимо флагманского «Тринидада», с плотно сжавшим губы адмиралом без шапки у поникшего стяга; застывшего на стапеле «Сан-Антонио». И всякий раз после траурного салюта офицеры спускались в лодки, следовали за гробом на берег отдать честь старшему и опытнейшему из них.
Уныло загремели колокола. Гроб подняли на плечи, понесли по очистившейся от скверны белой земле. Снежинки таяли на руках, скатывались слезами со струганных досок, хранивших тепло кубрика. Нестройно запели капелланы, прячась от сырости под капюшоны и наклоняясь над свечками: «Прими, Господь, душу сию». Затрясся, прикрыл лицо ладонями сын. На кладбище с лопатами в руках ждали наказанные кладоискатели.
Францисканец прочитал молитву, совершил последний обряд, оставил Гальего с отцом. Матрос рыдал, не мог успокоиться. Филиппе с Николаем подсунули веревки под гроб, спустили ношу в могилу. Леон выдернул трос, бросил землю. Комки глухо ударили по крышке. Командующий надел шапку.
– Прощай, Вашко, – вздохнул Дуарте. – Тебе повезло, ты лежишь на земле.
– Жаль старика, – грустно промолвил Мескита. – Наша страна потеряла прекрасного моряка.
– Господь дал маленькую землю Португалии, но весь мир для смерти! – произнес Дуарте матросскую пословицу.
– Она лишилась нас, когда мы покинули родину, – сурово поправил Магеллан.
– Я не буду всю жизнь плавать под испанским флагом, – заявил Мескита, – возьму корабли у Мануэла, пойду искать северный проход в Индию или строить форты в Земле Святого Креста.
– Ты забыл, как нас пытались убить?
– Хочу домой, в Лиссабон. Если умру у земли, похорони меня по компасу, чтобы лежал лицом к Португалии.
– Перестань, – упрекнул Барбоса.
– Обещаешь?
– Клянусь! – Магеллан поднял руку на водружаемый плотниками крест.
– Я не собираюсь умирать, – Дуарте задиристо вскинул голову, – и не задумываюсь, под каким флагом плавать. Лишь бы щедро платили! Не все ли равно, кто первым обнаружит пролив: Испания или Португалия?
– Мы служим дону Карлосу, – простужено напомнил адмирал.
Он взял у солдата Кастильский стяг, коим покрывали гроб кормчего, бережно расправил, стряхнул снежинки покрасневшей рукой.
– Белый саван… – разглядывая полотно, задумчиво сказал Альваро.
– Чистый, как снег! – перебил Барбоса. – Хватит думать о смерти!
– Пошли на стапель, – поддержал шурина Фернандо, – осмотрим днище «Сан-Антонио»!
– Вчера закончили конопатить, – сообщил Гомес, – кроют краской на первый слой. Доски в хорошем состоянии, обшивка не повреждена.
– Будет вам! – укорил Мескита. – Не успели отойти от могилы, а уже забыли о нем.
Родственники замолчали.
«Помяни, Господи, яко благ, раба Твоего, Вашку Гальегу, и ежели в житии согрешившего, то прости. Ибо нет человека без греха, лишь Ты единый, всемогущий, дающий вечный покой! – заканчивал обряд Антоний. – Со святыми упокой, Христос, души рабов Твоих, еже нет у них болезней, ни печали, ни воздыхания, но только жизнь вечная…»
Наступила тишина. Снежинки падали на красноватый холмик, липли к высокому кресту. Из гавани прилетели всхлипывания пилы, удары топора. Адмирал открыл рот сказать прочувствованное слово, но поперхнулся холодным воздухом, закашлял. С задних рядов начал расходиться народ. Магеллан заслонил ладонью рот, отвернулся от могилы и пошел на стапель.
