– Гляди, – сказал солдат из ямы, – наверху появилась трава, а внизу земля со льдом.
– Не успела прогреться, – ответил второй.
– Холодно будет ему лежать, – вздохнул первый.
– Лучше сохранится, – усмехнулся приятель, – черви не съедят.
– Жаль парня.
– Сильно ему хотелось бабу поиметь… Бог покарал.
– Не стыдно тебе? Вместе спали с толстухой!
– Знать, он первый, а я второй.
Пламя стихало, дым редел, горящие обрывки шкур разлетелись в стороны, жгли пятна в сухой траве. На равнине зияла черная рана. Но солдат не умирал. Жизнь боролась со смертью, редкими всхрапами рвалась наружу. Когда казалось, будто она поднялась к пожелтевшему на востоке небу, и парня собирались стащить за ноги в могилу, он судорожно выталкивал гнилой воздух, набирал свежий и вновь затихал. Карвальо беспокоился, поглядывал на холмы.
– Все. Царствие ему небесное! – штурман перекрестился.
На губы солдата положили потерянное индианкой зеркальце.
– Закапывай! – приказал кормчий.
Матросы боялись греха, не спешили.
– Не дышит! – штурман приподнял зеркальце, показал чистую поверхность. – Отошел.
Золотистое солнце в розовом мареве поднялось над горизонтом, осветило наспех насыпанный холмик с сучковатым крестом. В кострище догорали остатки скарба индейцев. Рядом валялись грязные обрывки алых лент, битые глиняные черепки с вонючим протухшим мясом, сдобренным корнями капы, дешевые стеклянные бусы.
Ощетинившийся копьями, стрелами и мечами, доблестный отряд понуро возвращался в гавань, поминутно оглядываясь, будто за холмами притаились мстительные ревнивые великаны. Карвальо придумывал небылицу, чтобы оправдаться перед адмиралом, не лишиться офицерского звания. Покойный Диего Барасе стал седьмым, похороненным в заливе Сан-Хулиан.
Шел август, пятый месяц зимовки. Закончился ремонт кораблей. Покрашенные каравеллы примеряли новые паруса, чинили старые. Команды возились с такелажем, готовились к выходу в море. Погода стояла неровная, то заштормит ураганами, то подует попутным ветром. Душа моряков заныла, запросилась в даль. Пустой безлюдный берег надоел, великаны больше не появлялись. Во флотилии говорили, будто капитан-генерал со дня на день отдаст приказ выйти в океан. Магеллан колебался, не хотел рисковать, повторить судьбу Серрана. В зависимости от погоды, он становился решительным, возбужденным, собирался покинуть залив или запирался в каюте, выжидал, лежал в кровати, завернув больную ногу в собачью шкуру.
В середине месяца адмирал созвал совет. Предстояло обсудить два главных вопроса: назначить срок отплытия и принять коллективное решение о наказании главарей мятежа. Последнее было давно определено Магелланом, следовало соблюсти традицию, устроить поименный опрос. Большинство офицеров предлагало выйти в море в конце месяца, но не осмеливалось высадить на берег инспектора и священника, когда отношения с туземцами ухудшились до предела. Адмиралу потребовалось все его скудное красноречие, чтобы навязать кормчим решение пожертвовать двумя человеческими жизнями ради общего спокойствия, ибо даже сломленные духом Хуан де Картахена и Санчес де ла Рейна при неблагоприятном стечении обстоятельств могли стать знаменами бунта для недовольных.
На следующий день утром объявили приговор. Мятежники, искупившие вину честным добросовестным трудом, получили полное прощение. Им возвращались прежние звания и должности. Хвала капитан-генералу! Десятки матросов и офицеров сняли кандалы. Картахена и доминиканец изгонялись из флотилии. За радостью и ликованием, хвалебными молебнами «В избавление» трагедия двоих не вызывала сожаления.
За месяцы зимовки авторитет Магеллана и его власть возросли. Противники признали за португальцем незаурядные организаторские и хозяйственные способности, раскрывшиеся в заботе о кораблях и моряках. Он очистил и починил суда, заготовил дрова и продовольствие, сохранил дисциплину, что было не менее важно для продолжения экспедиции.
Картахена с достоинством выслушал приговор, священник упал на колени. В глубине души офицер надеялся на помилование. Какая изощренная пытка! Почти полгода держать в ожидании смерти, сохранять веру в избавление, а потом кинуть на съедение дикарям! Но Магеллан не увидит унижений гранда, не услышит желанных слов покаяний, сладостных прошений о помиловании. Картахена рожден дворянином и умрет с гордо поднятой головой, как Кесада взошел на помост.
– «… Да пребудет на них милость Господня!» – закончил чтение текста Мескита, удовлетворенно разглядывая распластавшегося на палубе доминиканца, ожидая слезного ползания у ног, мольбы людей, привыкших повелевать, и заранее представляя, как откажет им, уповая на волю Всевышнего, закон и капитан-генерала.
Серые жидкие пряди волос рассыпались по исхудавшим плечам де ла Рейны, торчащие лопатки уткнулись в старое засаленное одеяние, с жирными черными пятнами на спине. Мощный торс осунулся, по-собачьи ощетинился ребрами. Длинные жилистые руки, с бугристыми синими венами, тянулись к португальцу. Он не плакал, не стонал, не шевелился.
