Дружба оказалась короткой, патагонец умер. «Когда великан лежал при смерти, то попросил распятие, прижал его к груди и непрерывно целовал, – фантазировал Пигафетта. – Он умолял перед смертью, чтобы его окрестили. Мы дали ему христианское имя Павел». Второго индейца нарекли Хуаном, поместили на «Сан-Антонио».
Чем ближе конец зимы, тем сильнее недовольство команд. Не только Гомес говорит об опасности, его поддерживает Сан-Мартин, один из самых талантливых штурманов, определивших местонахождение залива Сан-Хулиан с поразительной точностью – в 49 градусов 18 минут южной широты, что не соответствует современным вычислениям всего на две минуты. Лишь на две минуты ошибся астролог с примитивными навигаторскими приборами! Каким большим мастерством обладал этот человек! При определении долготы, он ошибся на пять градусов, но это не умаляет его способностей, ибо долготу научатся вычислять значительно позже. В документе упоминается предостережение Сан-Мартина адмиралу: «Если на этой широте мы постоянно попадаем в бури и штормы, что же с нами будет, когда достигнем 60 градусов или даже 75, окажемся близко к Южному полюсу, как планирует ваша милость, или если придется искать дорогу на Молуккские острова, следуя курсом в обход мыса Доброй Надежды?!»
Почти два месяца флотилия стояла на реке в ожидании короткого лета. Мучительно тянулись дни вблизи Магелланова пролива, расположенного в трех днях пути на два градуса южнее форта. О, если бы Серран не наскочил на камни и прошел на юг еще несколько дней! Пролив мог носить его имя, трагическая судьба экспедиции была бы иной. Проплыть три с половиной тысячи километров вдоль побережья и застрять на два поистине драгоценных месяца у ворот мечты! Мучиться, сомневаться, уговаривать подчиненных, доказывать свою правоту! Сколько споров и ссор не произошло бы, не послужило поводом дальнейших распрей, сохранилось человеческих жизней! О, если бы звезды Сан-Мартина предсказали будущее, предостерегли! Магеллан пригляделся бы к Гомесу, Серран стал бы осторожнее с Карвальо. Всего три дня пути – и общая победа объединила бы их, наградила славой и богатством. Но люди теснились в трюмах, копили мелкие обиды, приобретали скрытых врагов.
18 октября 1520 года закончилась изнуряющая зимовка. Корабли вышли в море в последний раз попытать счастье либо повернуть на восток к Молуккам, твердо разуверившись в заблуждении картографов и капитанов, рисовавших проход через материк.
Небо плакало звездами. Огромные жемчужины падали в океан, и там, где они тонули, вода вспыхивала серебряным блеском. Другие дробились о черные волны, издали напоминавшие перепаханные поля Испании, и тогда мириады осколков искрами плескались вокруг. Лунный свет расколол надвое Атлантический океан, проложил курс на юго-запад, где горел над головой Крест Господень, даруя надежду, указуя путь заблудшим судам. Волнующаяся ослепительная дорога, шевелящаяся под килем чешуей дракона святого Георгия, томила душу, звала в неизвестность, завораживала. А вдали под Южным Крестом, где небо и море единой стеной запирали землю, где чаще и гуще лились слезы, то озарялось, то меркло таинственное Нечто.
– Там рождается золото, – говорили моряки.
– Это тлеют костры Преисподней, – крестились возражавшие.
– Под чудотворным распятием не может быть ада, – сомневались третьи.
– От Бога до Дьявола недалеко, а мы всегда посредине, – роптали недовольные. – Никто не знает, куда заманит этот свет!
Шел час скорби. Блуждал в пучине сброшенный на закате мешок, безвестная душа торжественно поднималась в поднебесье. Умиротворенная прохлада притупила на палубе страсти. Между тросов, бочек, штабелей ремонтного леса лежали моряки и молились за ушедшего, за себя, за родных, за странствующих и плавающих, за злодеев и безвинно убиенных, за всех святых скопом и порознь, – лишь бы кто-нибудь услышал в далекой пустыне, оплакивающей их заживо.
– читал отец Антоний тихим голосом под фонарем. —
