Антонио аккуратно завернул крышечку на чернильнице, убрал ее в коробочку вместе с дюжиной перьев, отложил в сторону доску. Вытянул ноги и долго разглядывал прохудившиеся башмаки, пока глаза не начали слипаться, а потертые пряжки множиться, расползаться бабочками. Рыцарь Родосского ордена клюнул носом, откинулся на спину и задремал. Сквозь сон слышались крики на реке, удары топора, треск ломающихся сучьев. Перед глазами плыли серебристые рыбки, хватавшие на лету друг друга, раскрывавшие удивительные перья-плавники. Хотя Пигафетта лежал на земле, его привычно покачивали волны, чудились крики чаек, шум бурунов. Золотисто-желтый свет струился с неба, обволакивал ощущением покоя, радостного ожидания. Что-то надвинулось на итальянца, все посерело… Вновь загорелось солнце, опять спустился полумрак. Антонио недовольно нахмурился, закрутил головой, проснулся. Над ним склонился францисканец.
– Спишь? – спросил священник, придерживая у живота охапку травы.
– Пишу, – пробормотал Антонио, растирая кулаком глаза.
– Хочешь сельдерея? – предложил приятель, присаживаясь рядом на камень.
– Угу, – кивнул Пигафетта.
– Возьми, – протянул монах свежую зелень.
Они пожевали листья, поглядели на притихшие корабли. Вахтенные занимались уборкой. Из шпигатов с палубы текла вода с рыбьей чешуей. Маленький подвижный Пунсороль грозил кулаком, показывал на флагшток флагмана. Легкие порывы ветра рябили зеркальную поверхность бухты, словно стайки рыбок плескались у поверхности воды и стремительно исчезали в зеленоватой глубине.
– Вкусно? – священник обернулся к другу.
– Угу, – прогудел тот, с хрустом откусывая траву.
– Собрал у ручья, – похвалился францисканец. – Там много его. Хочешь, нарвем еще?
– Нет, – отказался Пигафетта. – Ты чего пришел?
– Так…
– Ну и топай дальше.
– Что с тобой? – обиделся францисканец.
– Надоел ты мне. Каждый день маячишь перед глазами. Хочу отдохнуть в одиночестве.
– Так бы и сказал, – Антоний поднялся на ноги.
– Я тебе и говорю, – передразнил Пигафетта.
Священник стал подбирать с камня траву. Итальянцу сделалось стыдно.
– Зачем много нарвал? – дружелюбно спросил он отвернувшегося монаха. Тот аккуратно складывал сельдерей корешком к корешку – Это я спросонья злой, – объяснил Пигафетта, как бы извиняясь. – Недоспал.
– Поспи, не буду мешать, – промолвил францисканец, неторопливо перебирая стебли.
– Извини меня, – попросил Пигафетта. – Черт попутал.
Помолчали. Священник сложил траву, но не уходил.
– Будешь лечить больных? – поинтересовался Пигафетта, словно не было размолвки.
– На «Виктории» еще двое заболели, – сообщил Антоний. – Мартин, слуга Мендосы, у которого уши торчат. Помнишь?
– Ага.
– И немец канонир.
– Странно устроен мир, – задумчиво произнес итальянец. – Хозяев казнили, а слуги плывут вместе с нами.
– Мартин хороший парень, – похвалил священник телохранителя казначея. – Грубоват, но имеет Бога в душе.
– Что с больными? Пухнут?
– Да. Им нужно больше зелени, свежего мяса, вина.
– Где их тут возьмешь? – вздохнул летописец. – Альбо передал по секрету – капитан-генерал хочет урезать пайки.
– Неужели? – удивился священник.
– На совете офицеры сильно переругались между собой. Когда они разъехались, кормчий слышал, как Барбоса обещал сломать Гомесу шею, если вздумает баламутить народ.
– Опять распря назревает? – испугался францисканец.
– У них с Севильи личные счеты. Эстебан завидует ему и втайне ненавидит.
– Они же вместе сместили Картахену?
– Он был опасен обоим.
– Я познакомился с сеньором Гомесом в Лиссабоне. Он горячий человек, но честный, – убежденно сказал священник. – Эстебан не станет интриговать против Магеллана.
– Мескита последит за ним, – решил Пигафетта.
– И то верно, – согласился священник.
Рыбаки вытащили тяжелый серебристый невод, перевалили в лодку, поплыли к кораблям. На песчаных отмелях босые юнги собирали моллюсков. Темные раковины чернели на серо-желтом берегу, виднелись сквозь прозрачную воду Парни заходили по колени в волны, нагибались, вылавливали в сетку миссиолини. Шлюпка «Виктории» поплыла к ручью, бочки ударялись в борта, гудели. Черноволосый Николай зажал ведро между ног и отбивал по нему танец родного Неаполя. Диего Кармона тряс длинной бородой, горланил галисийскую песню. Педро Толоса хохотал над обоими.
Когда корабли Магеллана следовали вдоль полуострова Брансуик к мысу Фроуорд, Серран с Мескитой вошли в южный проход острова Доусон, тянущийся на северо-востоке до бухты Бесполезной, а на юго-востоке до Адмиралтейского пролива, и заканчивающийся тупиком – заливом Инутиль. Водная подкова двумя концами глубоко врезалась в Огненную Землю. У северной оконечности острова Доусона суда разошлись в разные стороны: «Сан-Антонио» повернул на север к бухте Бесполезной, «Консепсьон» отправился на юг до Адмиральского Зунда. Это было ошибкой, имевшей роковые последствия. Впервые корабли оказались порознь, офицеры ощутили свободу.
