– Позовите парусного мастера зашить покойника в домовину, – велел канонир.
Капеллан выступил вперед, забормотал молитву.
Часа через два труп в саване вынесли на палубу, опустили на доску. Холодный штормовой ветер шевелил тряпку. Серое вечернее небо покрылось тучами. Скользкая от брызг палуба уходила из-под ног. Доску с телом подняли на плечи, положили поперек борта, наклонили край… Зашитые в холст артиллерийские камни потянули на дно истерзанный труп.
Начался мрачный отсчет смертей людей, обошедших половину мира.
«Виктория» на попутных ветрах уходила от мыса Доброй Надежды на северо-запад к экватору. Продовольствие быстро исчезало. Запасы с устья Большой Рыбной реки лишь ненадолго предотвратили голод. За мысом умерли Андрее Бланко и Эстебан Бретон, мечтавшие о возвращении на родину и поддержавшие капитана в стремлении любой ценой вернуться в Испанию.
Несмотря на то, что каравелла покинула зону штормов, потеряв только фок-мачту, положение на борту становилось ужасным. Запах пряностей пропитал корабль, вызывал тошноту и головокружение. Цинга обезобразила лица, изуродовала тела. Более половины команды не могла нести вахты, работать с парусами. Открылась течь, требовалось день и ночь откачивать в трюме воду.
«Кораблю на одном якоре, а жизни на одной надежде не выстоять», – говорит старая матросская пословица. Вслед за Андресом и Эстебаном умерло еще несколько человек. У товарищей не хватило сил зашить трупы в холстины. Их выкинули за борт, как протухшее мясо. Бесстрастный летописец не запомнил имена моряков, отметил лишь: «Когда мы опускали трупы в море, христиане пошли ко дну с обращенными вверх лицами, а индейцы – перевернутыми вниз». Кто знает, может, праведники тянулись к Богу, а язычники – к демонам океана? Или моряков привязывали спинами к доскам, а рабов – животами вниз?
Ничего нет ужаснее привычки человека к смерти.
(Притч. 18, 14; 25, 28).
Занемог, исхудал Антоний. Одеяние мешком повисло на теле. Тонкие пальцы скользят по страницам книги. Губы шепчут молитву обнажают беззубые распухшие десны:
Режет форштевень воды Атлантики, бегут вдоль борта прозрачные буруны. Дышит парусами каравелла, лебедем покачивается на волнах. Уже ходит колесом над головой по небу солнце, единственный свидетель тоски и отчаяния. Скоро судно минует экватор, в журнале Альбо появятся записи северных широт. Сколько жизней будет стоить этот бесконечный путь? Голос францисканца крепнет, выплескивает наружу переполнявшую его обиду:
