Этим утром по едва заметным признакам францисканец определил последний день жизни канонира. Его причастили, сунули в негнущиеся пальцы свечу и под чтение священной книги стали ждать. Воск оплавился, догорел. Пламя потухло на груди моряка. Душа не покидала тело, пряталась глубже и тоже ждала, словно кто-то должен был явиться за нею, позвать на небеса.
За стенами лазарета просыпалась жизнь, крепла с каждым часом, расцветала яркими красками, наполнялась голосами, благоухала. А на нарах отходил в никуда человек – тихо, спокойно, как гаснет солнечный день.
К полудню с «Виктории» прибыли капитан и старший кормчий, принесли с собой запах серы и дегтя. Эспиноса подошел к постели, намереваясь поцеловать солдата, но не смог. Лежавший на ней не походил на Фелиберто де Торреса – так болезнь обезобразила оружейника. Офицеры провели у изголовья несколько минут под пристальными взглядами больных с соседних лежанок, ожидавших от них чего-то особенного. Что могли сказать или сделать командиры? Ничего.
Гудели под потолком дикие пчелы, собравшиеся у жердины и пытавшиеся улететь к просвечивавшему сквозь парусину солнцу. Мелкие пауки пробегали по ткани, скользили вниз по невидимым нитям. Птички порхали над тентом, садились на него, барабанили клювиками по поверхности. Пчелы и пауки шарахались в стороны. Наступала тишина, пока из угла не раздавался вновь густой монотонный гул.
Уставшие от ожидания люди взялись за дела, забыли о последнем дне канонира. А он застрял на полпути. Ослабевшее сердце надрывалось, выталкивало в сосуды отравленную кровь. Грудная клетка заметно сокращалась. В ней шевелилась душа, расправляла крылья. Губы чуть открывались, дыхание вылетало изо рта.
Фелиберто затих, когда Антоний хриплым, усталым голосом читал молитвы. Священник прервался на полуслове, как мать, заметившая, что ребенок заснул. Францисканец поднес к лицу солдата зеркальце, стал ждать, не запотеет ли оно. Дыхания не было. Монах поднялся с колен, перекрестился, пропел отходную, вышел на солнце с чувством исполненного долга.
Тело покойного быстро портилось в тропическом климате. К вечеру от него пошел душок. Труп вынесли из лазарета, уложили рядом с крестом на возвышении, где собиралась эскадра на литургии. На закате Фелиберто отпели, проводили в короткий последний путь в десяток шагов к лесу, под пальмы. Там вырыли могилу. За неимением досок похоронили по-морскому, словно в волны, в саване, сшитым парусным мастером.
Вскоре рядом на поляне появился второй деревянный крест. Земля острова приняла останки юнги Перучо де Бермио.
Вечерами у пламенеющих розовым цветом крестов Антоний думал о том, умерла ли душа парня вместе с ним или отправилась бродить по свету до Божьего суда? Страшно ли ей? Или иссякла по капельки, растворилась в песке?
Монах вспоминал разговор, ощущал в себе крохотную частицу юнги, оставшуюся на земле. Наверное, раздробившаяся на части душа покойника переходит к родным и друзьям. Почему он часто вспоминает о нем? Не говорит ли это о бесконечности жизни и многообразии ее форм? Откуда мы приходим и куда спешим, зачем страдаем?
Карвальо не торопился устроить публичную порку Родригеса. Арест свидетельствовал о силе и власти капитана, указывал бунтарям на их дальнейшую судьбу. Так продолжаться долго не могло. Следовало выполнить данное сгоряча обещание или выпустить Глухого из каморки покаявшимся и смиренным. Матрос упорно отказывался опуститься на колени перед Жуаном, сидел в темноте почти без пищи. Товарищи украдкой носили ему еду, стражники делали вид, будто не замечали нарушения запрета.
Недовольство португальцем росло, громче раздавались призывы прекратить беззакония. Разговоры постепенно бы стихли, если бы офицеры держались в стороне, не выражали сочувствия Родригесу но они тоже не желали повиноваться капитану.
Дело было не в матросе, заступившемся за товарища. Что возьмешь с увечного, обделенного Богом человека, у которого есть на земле лишь сын или младший брат, подобранный на палубе среди беззащитных членов эскадры, да немец-канонир, коему удобно болтать с немым собеседником? Такому по-христиански можно многое простить, ведь он никому не причинял зла. Просто всему есть предел: самый толстый канат рвется от непомерного груза. Качество троса определяется размерами нитей, составом противогнилостной пропитки. Худо дело, когда канат портится изнутри, когда его точат мыши. Так зависть, интриги, слухи разрушают авторитет капитана. Наступает момент, когда хватит пустяка для вспышки открытого противоборства.
Это знал и видел Жуан, метался из крайности в крайность. То подражал суровости и жестокости Магеллана, то искал сомнительной поддержки у офицеров и чиновников, преследующих собственные интересы. В таком положении только очень умный человек способен угадать правильный ход. Запугать одних, приласкать других, пообещать третьим… Карвальо был хорошим кормчим, но плохим политиком. Он назначил день «казни».
