— Я, товарищ начальник…
— Я те не товарищ.
— И верно. Не выпивши, не покуривши, какой же товарищ…
— Ты к делу давай, — сказал, не поднимая головы, Агашин. — А то вину только усугубляешь.
— Ты вот слушай, что люди тебе говорят, — сказал Москалев. — Садись пока что, ноги небось не казенные.
— Сесть можно. Отчего ж… — Он сел, помял в руках черный треух. — Так докладал я, ягода-малина. Поморозили меня немцы. Поволокитили. И велели идти назад в их тыл. А я обратно тем же курсом. К своим…
— Видали его! Из плена убежал и тут опять смылся от немцев — покатил! Колобок какой! Выискался! Ты дурочку из себя не строй. Говори, какое задание от немцев получил? Кто ж тебя за здорово живешь отпустит!
— Не занадобился, стало быть.
Москалев утомился, перегорел, ходил от стены к стене мимо мужика.
— Боец Красной Армии, — с отвращением сказал он. — Шинель свою на что вот сменил.
— Так ведь жить хочешь, покудова живой. И не захочешь, а сменишь.
Видно, он от смерти увертывался, не панибратствуя с ней, но и не чересчур трепеща, зная наперед — если ей понадобится, она достанет. От этого знания в нем какое-то превосходство. Не ухватить его Москалеву.
— Бородой оброс… — И вдруг совсем другим тоном Москалев живо заговорил, остановившись перед ним: — Ну, раз сам прошел, то и нам должен помочь. Ты ведь местный, знаешь места тут. Вот и докажи, что безгрешный перед нами.
Ради этой надобности все и городил. Неужели это так надо? Словно под страхом или во искупление каких-то там грехов, сущих или мнимых, человек станет надежнее, исполнительнее. Это он вроде по-агашински действует.
Я почувствовала взгляд на себе и встретилась глазами с Кондратьевым. Хоть он и за чтением сидел, а все слышал. Мне показалось: он думает так же, но и еще что-то сверх того укрылось в его усмешливых глазах. Он протянул мне растрепанную, старую книгу, указав на странице место.
Я прочитала:
«И зачем бы не простить мне греха и не снять беззакония моего? Ибо вот я лягу в прахе; завтра поищешь меня, и меня нет».
Вот так просто сказано, и хочется запомнить наизусть, потому что, в самом деле, завтра, может, убьют, ну чего приставать к этому Белобанову.
Но как раз он-то, как только выкатила наружу грубая механика подхода к нему Москалева, тут же и перестроился на деловой лад, предупредив:
— Только ведь не пройти два раза по одному следу. Никак.
— Так ведь постараться надо. К твоей же выгоде, имей в виду. Докажи свою честность.
— Хоть расстарайся, ягода-малина, — зачастил Белобанов, явно не желая взять в толк, в чем его выгода. — Почем зря под немецкий огонь угодишь.
Но они поладили. И Белобанов пододвинулся к столу, как ему было предложено. И Агашин принял участие — что-то метил на карте, жадно прислушиваясь к Белобанову. Может, с этим мужиком что и подвалило существенное, — может, проведет разведчиков, а там и батальоны за ними пройдут.
— Извиняйте, — сказал, глянув на меня, Белобанов. — Нам бы воды напиться.
Я положила возле спящей Лизы свою папку с бумагами и пошла в кухню.
Хозяйка в измызганной кофтенке сидела притихшая напротив немца, приглядываясь к нему, скрестив руки на груди, сжав тощие плечики, покачиваясь, вздыхая, шмыгая носом. Сидя рядом с ней, скособочившись, привалясь виском к стене, спал Савелов в сползшей на лицо шапке.
Тиль, нервничая, повторял в упор в лицо ей:
— Матка, was ist los? (что случилось?) Фрейлейн лейтенант, будьте так добры, что говорит эта женщина?
В самом деле, что она говорит?
— Сейчас, минутку. — Я зачерпнула кружкой в ведре.
— Ох-хо-хо, — причитала старуха. — Матушка, пресвятая богородица наша.
Я отнесла воды Белобанову и вернулась.
Хозяйка сходила за печь, вынесла свою миску с остывшей давно пшенной кашей, поставила на стол и пододвинула миску немцу:
— Ты вон на, поешь, — и, скомкав горсткой пальцев губы, заплакала.
— Послушайте, — всполошенно сказал Тиль. — Чего эта старуха плачет?
— Не знаю.
Что с нее взять. Мало ли что взбрело ей, глядя на пленного. Может, и у нее кто-нибудь свой в плену.
Он немного поел.
— Если можно, — он взволнованно провел рукой по волнистым, расчесанным на пробор волосам и стойко сказал: — Если это можно, я предпочел бы правду. Меня расстреляют?
— С чего вы? Тетенька, вы вот плачете, вы немца пожалели и испугали насмерть.
Старуха всхлипнула, высморкалась в конец головного платка.
— Не его. Не-ет. Мне его мать жалко. Она его родила, выхаживала, вырастила такого королевича, в свет отправила. Людям и себе на мученье.
Я перевела, как сумела. Савелов спал. С печи, высунув из-за занавески голову с закрученными на тряпочки волосами, Тося пытливо, сурово смотрит, словно только сейчас впервые видит Тиля.
