— Тш–ш–ш… Мы сейчас уйдём. Так чтобы он не видел, что тебе плохо. Обопрись на меня, как будто обнимаешь, я помогу.
Мне пришлось нехило заплатить за обе порции пивного ужина. Потом я буквально потащил окаменевшего и всё ещё тяжело дышавшего препода к гардеробу и к выходу. На прощание даже развернул Дильса к столику его друга и показал тому «викторию», хотя почему–то хотелось показать «фак». Тот жизнерадостно махнул в ответ, сверкнул белозубой улыбкой и изобразил жестами «звони».
На улице Дильсу не стало лучше. Он схватился за грудь, я боялся, что он упадёт. Хорошо, что он не высокий, не крепкий — я способен его волочить за собой. Около его подъезда я залез в карман его пальто, вынул связку ключей, пиликнул магнитным замком и потащил Дильса в лифт, где удерживал его, придавив к стене.
— Этаж? — гаркнул я.
— Семь, — прошептал он.
— Квартира?
— Тридцать три…
— Не раскисай! Держись! Ещё пару шагов! Который ключ от двери–то?
Стоило мне открыть дверь, как оттуда выглянула морда собаки. Пёс не обращал на меня никакого внимания, засуетился, задвигал бровями, заскулил, засеменил вглубь квартиры, показывая мне, куда тащить тело. Блин, всё не так: и собака у него есть, и телевизора нет, и обстановка в доме совсем не та, что я представлял, и два грифельных портрета Дильса моего авторства на листах А4 прилеплены поверх какой–то картины на мольберте. Комната наполнена какими–то странными дизайнерскими вещами, в углу, рядом с мольбертом, стоит бочка, раскрашенная каким–то индейским орнаментом, из неё торчат рулоны бумаги. Тут же маленький круглый столик со стеклянной столешницей, внутри банки, тубы с красками, палитры, связки кистей, резцы.
Ни нормального дивана, ни кровати в комнате нет, только подиум с толстым зелёным матрацем и чёрной подушкой–валиком. Толкнул туда Вадима, но он вдруг попытался встать, тогда я прижал его собой к матрацу, стянул пальто, потом ботинки. Скомандовал:
— Лежать! Руку сюда! Дыши давай! Куда? Лежать, я сказал! Так, собака, куда обувь девать? Вадим? Говори, наверняка таблетки какие–нибудь есть! Где лежат? Как называются?
— П–пиразидол, — выдавил из себя Дильс, заикаясь, его начало потряхивать, серой радужки глаз не видно, всё чёрное. — Н–на к–кхухне, х–холодильник.
Я отправился за лекарством. Всё чудесатее и чудесатее. Кухня мне напоминала кухню только наличием двухконфорочной электрической плиты и алюминиевой мойкой. Нет ни стола, ни табуреток, ни буфетов, ни подвесных шкафов. Да и холодильника я не обнаружил сразу. Кухня — это царство собаки. На полу истёртый, но ещё богатый шёрсткой коричневый коврик, голубая миска с водой, ободранный маленький мячик. Вместо штор с гардин свисали одёжные плечики, на которых привязаны акриловые нити. А на них нанизаны пробки от бутылок. На широком подоконнике электрочайник, бокал, кружка, вилка, банка кофе. Но всё это мелочи по сравнению со стеной. На пустой стене, что напротив мойки, воссоздана безумная живопись Босха. От потолка до пола. Я сразу узнал эту вещь: центральная часть триптиха — «Сад земных наслаждений». Куча маленьких белёсых тел — мужских и женских, кавалькада всадников вокруг круговорота страстей, летающие рыбы, немыслимые сооружения, хрустальные сферы, похотливые птицы, что вьют гнёзда даже между ног, гигантские ягоды, уродливые сосуды, рога с какой–то мерзостью, какофония безумия и магнит для развращённого человеческого сознания. Символизм Шаванна и Редона отдыхает. Написано масляной краской, работа мелкая и техничная. Неужели сам Дильс копировал? Я бы стоял и рассматривал Босха и дальше, но в комнате звонко вякнула псина, как бы спрашивая: «Ну где ты там пропал?»
Ещё бы знать, где тут холодильник. Оглянувшись, присмотревшись, я разглядел дверцу под подоконником. Толкнул, и она мягко открылась. Встроенный холодильник, загримированный под стены. В холодильнике лежала бутылка вина, стояла банка горчицы, в целлофане копчёная курица, на боковушке в гнёздышках два яйца и в кармашке лекарства. Розовая коробочка с «Пиразидолом».
Собака стояла уткнувшись носом в лоб Дильса, который по–прежнему судорожно себя сжимал обеими руками. Я довольно–таки нагло и жёстко заставил его сесть и выпить лекарство. Потом ещё стянул пиджак с препода, остальную одежду трогать не стал. Вновь уложил его на матрац и кинул сверху лоскутное одеяльце в печворке, напоминающее золотистую мозаику Климта.
После я сидел на полу вместе с собакой. Мы ждали, когда антидепрессант начнёт действовать. Вадим смотрел куда–то в стену, мимо нас, не моргал, не двигался и, мне казалось, не дышал. Сколько мы так просидели, не знаю. Первой забеспокоилась псина, она жалобно заскулила и положила морду хозяину к голове. Дильс вдруг глубоко вздохнул, расцепил свои руки, почесал собаку за ухом:
— Прости меня, — тихо сказал он (это мне или собаке?). — Ступай домой, уже всё хорошо. Ларик, сейчас выведу тебя…
— Щаз! Домой! — категорично заявил я. — Лежать! А я пока с Лариком погуляю, да и шпикачки доем потом. Пойдём, барбос!
