— Я мало что знаю о его болезни. Это какая–то социофобия. Полагаю, связанная с боязнью близких отношений, со страхом довериться человеку, боязнь влюбиться. Вадим не всегда был таким. Что–то произошло на выпускном курсе тогда. В один день! Я нашла Вадима во дворе своего дома лежащим на скамейке. Это был май. Я сначала подумала, что какой–то сучёныш–бомж зассыт нам скамейку, хотела его растолкать и выгнать. Но когда он повернулся ко мне, я узнала Вадима. Опухший рот, мёртвые глаза, грязный, в мокрой, вонючей одежде, с синяками на шее. И главное: клочьями состриженные волосы, на затылке выбрита какая–то буква, там же ранки от бритвы, течёт кровь. А у Вадима раньше были очень длинные волосы, красивые, пепельные, густые. Я не могла оставить его там, Вадим пусть и не мой ученик, но нравился мне. Он был всегда живой, задорный, неунывающий, смешливый, вертлявый. Мальчишка! На сцене выступал, пел, танцевал. Подавал надежды как график. Ездил от академии на форум во Францию. Вокруг него всегда была жизнь. Любо–дорого посмотреть. А тут… Смерть в глазах. Понимаете, Лебедь, даже слёз не было, как пустыня. Я потащила его к себе. Отмывала, пыталась накормить, побрила голову полностью, выспрашивала. А он молчал. Я думаю, что его изнасиловали. Мне хотелось воздать ублюдкам. Но он молчал, не говорил кто. Он вообще молчал. Пришлось мне обратиться к своему знакомому, доктору психологических наук, Абрамову. Там на сеансах он и заговорил. Но ведь меня там не было, а Анатолий тайну пациента не выдаст… Вадиму перенесли срок диплома и госов. Он не был на выпускном. В деканат приходил Игорь Чернавский, говорил, что потерял друга. Требовал, чтобы его искали. Я видела, он переживал. Декан, Лев Семёнович, говорил с Чернавским. Тот ничего толком не разъяснил. Сказал, что были вместе на вечеринке, а потом Вадим пропал. Что якобы он ничего не знает и не понимает. Игорь много раз повторял: «Он мой лучший друг! Он мой друг! И я у него единственный друг!» Но я также видела, что Чернавский врал, глазки бегали у красавчика, фальшиво как–то переживал: не за Вадима, а за себя. Они ведь действительно были друзьями лучшими. Многие даже думали, что не только друзьями. Вадим, конечно, был талантливее, и рисовал технично, и проекты придумывал, и сценарии писал, и диплом его — просто великолепный. А Игорю он помогал, продвигал его, смотрел на него… восторженно, что ли. Хотя чему там восторгаться? Посредственность, хотя пустить пыль в глаза мог, а в науке только верхушки посшибал… Вот и вся история. Я убедила оклемавшегося Вадима остаться у нас на кафедре, поступить в аспирантуру. Что он и сделал, съездив подлечиться куда–то в Норвегию, на фьорды. Но в себя он так и не вернулся, тот смешливый мальчишка не прорывается даже, похоронен внутри…
Зоя Ивановна докурила сигарету и, будто опомнившись, захлопотала, открывая форточку и махая руками, типа дым можно так разогнать.
— И как ты сможешь ему помочь? По–моему, так ты только усугубляешь его боль.
— Смогу. Я подумаю как. Спасибо, что рассказали. Я вам обещаю, что вреда ему не причиню. Можно ли у вас попросить адрес профессора Абрамова?
====== 6. Сюрреализм ======
— Поймите, молодой человек, я не могу обсуждать с вами проблемы своих пациентов. Ни при каких обстоятельствах, — необыкновенно мягко и убедительно сказал профессор. Анатолию Моисеевичу лет шестьдесят: белая аккуратная бородка и полинявшие поредевшие волосы на макушке, неопределенного цвета лукавые глаза, вокруг которых сеть хитрых морщинок, висящие бульдожьи щеки и очки почти невидимые, без оправы. Профессор, как его все и представляют. Зоя Ивановна не просто дала мне адрес своего приятеля, она позвонила ему и попросила встретиться со мной. И вот в пятницу — после пар — я на другом конце города, в белой комнате, полулежу в широком обалденном усыпляющем кресле фисташкового цвета. Напротив меня сидит за маленьким столиком с орхидеей в стеклянном фужере этот вкрадчивый человек.
— Я понимаю, и я пришёл не за этим. Я хочу знать, что это за болезнь, как мне себя вести с Вадимом, как ему помочь.
— А если я вам скажу, что это не болезнь. Просто аддиктивное поведение. Люди живут в таком состоянии и счастливее некоторых; более того, зачастую это типичное состояние творческих личностей.
— Анатолий Моисеевич, я был свидетелем приступа или, как там, панической атаки, поэтому не считаю, что это состояние нормально.
— Вы испугались, пожалели Вадима, поэтому возникло решение прийти ко мне. Это и есть ваша мотивация?
— При чём тут моя мотивация? — меня начало раздражать это мягкое хождение вокруг популярного адреса на три буквы. — Я хочу говорить о Дильсе, а не о себе.
