За работу я принялся с самого начала, так как нужно было успеть за пару. Поэтому «блеснуть» своими знаниями о шедеврах нонфигуративного искусства не успевал. Вякнул только, что знаю понятия «имманентность» и «супрематизм», назвал картину В. Кандинского «Причудливое», «угадал» название работы Клее: «Тут какой–то звук!» Но я был занят портретом. Всё пространство митанта я стал покрывать большим количеством разноцветных толстых галочек — фиолетовых, серых, синих, бордовых. Но в центре в ряд с наклоном выстроил галочки красные и жёлтые, которые образовали пронзительную неровную линию, что постепенно растворялась и тонула на концах в тёмном мареве сине–сиреневых птиц. Эта линия мной изучена очень хорошо. Эта неровная линия — разрез его губ, для верности я ориентировался на фотографию в телефоне, так как с натуры скопировать было невозможно. Под конец я затёр пальцем края бумаги, превращая карканье птиц в тёмную тучу.
Дильс видел мои старания, наверняка. Поэтому решил трусливо удрать. Практически без предупреждения, не закругляя красиво лекцию, он выхватил из разъёма флешку и бросился наутёк, велев уже возле двери «всё здесь выключить, закрыть и идти по домам». Вот гад! Но я не я буду, если не догоню. Тем более он побежал на кафедру за пальто: преподы там раздеваются. Я бесцеремонно ворвался в кабинет (а риск, что на кафедре есть другие люди, очень велик) и сразу воткнулся в его тело. Вадим уже схватил пальто и приготовился стартануть к машине.
— Вот! — Я припечатал фиолетово–серый рисунок к его груди. — Как это вы решили сбежать без моего портрета?
— Чёрт! — в сердцах проговорился Дильс и развернул рисунок к себе. Стал изучать, хмурясь. — Это я? А при чём тут птицы?
— Это ваше видение; может, это и не птицы, а просто рябь жизни. Но если остановиться на птицах, то по Босху птица — символ похоти и тревоги. А линия здесь… она повторяет линию ваших губ. Вот тут… — Я провёл пальцем по разрезу его рта. Нежно получилось, но он дёрнулся, в панике оглянулся, переступил, пытаясь меня обойти, но я удержал его за руку: — Пригласите меня в гости сегодня! Я по Ларику соскучился! Или хотите, я покажу вам злачные места неформалов города, в «Харибду» сходим!
— Я был в «Харибде»! И я не приглашаю тебя в гости! Прошу тебя… не…
И тут в кабинет вошла баба Зоя. Блин! Мне пришлось одёрнуть руку. А Дильс миленько улыбнулся Зое Ивановне, латиноамериканским движением обошёл мою фигуру и, весело попрощавшись, хлопнул дверью. Я, конечно, тоже ринулся к дверям. Но вдруг баба Зоя жёстко (что неожиданно от неё) остановила меня:
— Филипп, останьтесь. Сядьте здесь. Нам нужно поговорить. — Я не привык хамить старым людям, да и что–то мне подсказывало, что надо с ней поговорить. Я сел, а преподавательница, грузно переваливаясь на больных ногах, забралась за свой письменный стол, подперев грудью столешницу. — Итак! Я вижу, что вы преследуете Вадима Александровича. И это было бы совершенно не моё дело, но ваши действия могут спровоцировать у него срыв. Он изменился за последнюю неделю. Я полагаю, что причина этому вы.
— Вы ошибаетесь, причина не я. А вот… — я достал из кармана визитку Гарика. Баба Зоя надела на нос очки и всмотрелась в надпись. — Зоя Ивановна, я хочу ему помочь, мне он очень нравится. И я понимаю, что у него какие–то психические или психологические — не знаю, как правильно — проблемы. Расскажите мне об этом Чернавском и о Дильсе.
— Помочь он хочет. Его нужно тащить к психотерапевту, вот и вся помощь! Значит, они виделись? — быстро поменяла тон преподавательница. Я кивнул. — Неделю назад? — Я кивнул. — И как он отреагировал?
Мне пришлось рассказать о том вечере. Зоя Ивановна слушала не перебивая. У неё зазвонил телефон, но она нажала «отбой». И вдруг она достала сигареты, смачно закурила. И даже предложила мне, пододвинув пачку «Winston» и зажигалку.
