— Портрет опять? — он попытался быть со мной строгим. Я протянул лист. И я наготове. На чистом небесном фоне валяется лбом вниз гипсовая голова с обкрошенной, отломанной шеей. Нетрудно узнать — нос Дильса, скулы его же, тонкие губы и рельеф бровей Вадима. Он — порушенная вандалами греческая скульптура. Но на затылке белой безжизненной головы растет трава, — сочная, свежая — три оттенка зеленого, в двух местах скромные цветочки проклёвываются. Но самое главное: на голове, вернее на этом затылочном поле, маленький безликий человечек. Он косит траву–волосы. Он уже прошёл одну дорожку, заканчивает вторую — изогнутую. Под скошенным — красное. Наверное, кровь, она кричит и беспокоит. Это красное выписывает четкую букву — «П».
Дильс сглотнул, побелел и оперся рукой о кузов.
— Тш–ш–ш… — я успел перехватить его, чтобы он не рухнул. Полез в карман, открыл дверь «Рено», толкнул Вадима на пассажирское кресло машины. Сам заскакиваю за руль. — Я буду очень осторожен. Мы будем ехать незаметно для гаишников, поэтому сиди ровно, Вадим, дыши животом и слушайся меня. Всё будет хорошо.
Машина заурчала, вздрогнула, и плохой водитель я испуганно стал уговаривать дорогу и машину, чтобы слушались. Два испуганных дурака за лобовой витриной победившего идиотизма. Настоящий сюр.
Примерно через полчаса дёрганой езды сквозь очумелый город молчавший Дильс вдруг спросил — видимо, ожил:
— Куда это мы едем?
— На Пирогова. К Анатолию Моисеевичу. Я обещал ему доставить клиента тёпленьким. Сюрреализм — великая вещь, помогает в доставке. Я знаю, тебе больно, но сиди тихо, иначе мы разобьёмся.
====== 7. Дадаизм ======
— Гарик, ты собрался куда–то идти с Самохваловым? Куда он тебя звал? Зачем? Где это? Так, ты пойдёшь или нет? — допрашивал Вадим своего друга. Он видел, как придурок Самохвалов и его Игорь о чём–то болтали в мужском туалете после обеда. Он видел, как Гарик заискивающе улыбался подонку, как Самохвалов, вальяжно рассевшись на подоконнике, словно нехотя что–то внушал его другу, крутя пальцами сигаретку. Вадим знал, что Игорь быстро попадает под чьё–то влияние. Особенно под дурное влияние. Его так и тянет почувствовать себя то крутым автотрейсером, то салунным ковбоем в ближайшей кафешке, то независимым хулиганом в академии. Причём отрицательные образы ему совсем не идут. Он золотой мальчик с синими наивными глазами, тёмные непослушные вихры — это единственный элемент хулиганства в его имидже. Но Гарик этого не понимал. Поэтому Вадиму часто приходилось его выручать, спасать, вытаскивать, учить уму–разуму. Почему ему это не надоедало? Потому что любил.
За что влюбляются в человека? Да ни за что. Вот и Вадим. Видел ведь негативное в Игоре — это его слабоволие, самодовольство, отсутствие воображения, потребительство в отношениях — но ничего поделать с собой не мог. Влюбился в него на первом же курсе. Вернее, на абитуре. Захотелось быть рядом, захотелось смешить его, получать восторженные взгляды в свой адрес, засиживаться до ночи плечо к плечу над каким–нибудь проектом, писать его портреты, сочинять ему стихи. То, что это любовь, Вадим понял не сразу. Тем более что любовь ведь предполагает плотские отношения, а Вадим даже и не помышлял о другой ориентации. Только через год их дружбы, в тот чёртов летний дождь, пришло это понимание. Тогда Игорь ворвался в съёмную квартиру Вадима весь мокрый, продрогший, немного пьяный. Он попросил «ночного убежища», так как опоздал на все автобусы мира и счастливо вспомнил, что друг проживает совсем рядом. Вадим радостно согласился быть «убежищем», стал раздевать Гарика, так как тот запросто мог простыть, ему нужна была сухая одежда. Гарик делал вид, что пьян больше, чем на самом деле, подчинялся рукам друга, подставлял спину и грудь для тёплого сухого полотенца. Пока вдруг лицо Вадима не оказалось слишком близко, не приняло какое–то глупое выражение. Сначала была напряжённая пауза, а потом Вадим вдруг накрыл собой Игоря и судорожно принялся его целовать. Тот протрезвел сразу. Отбросил друга, выпучил глаза, прижал к себе полотенце, прикрывая голый торс:
— Ты охренел? Ты что делаешь–то?
