— Не говори ерунды! Да ты просто ревнуешь! Я же видел, что никакой любви к тебе Вадим не испытывает! Он на тебя не смотрел почти! Ты боишься, что тебя вышвырнут? Что он всё ещё любит меня? — Чернавский даже победно улыбнулся. Как он уверен в своей неотразимости и в своей правоте!
Схватился за рябенький лацкан его пиджака, с остервенением стал трясти:
— Он не умеет любить теперь благодаря тебе! Я тебе всё сказал, урод! Не приближайся к нему!
— Зачем тогда ты решил поговорить со мной?
— Мне нужно было, чтобы ты рассказал мне всю правду, всю! Чтобы собрать осколки той мерзкой истории!
— Так ты не зна–а–ешь? — Он тоже схватил меня за толстовку и теперь явно с облегчением лыбился.
— Эй! Разошлись! — это Серьга встрял между нами, раздирая два нервных тела. Гарик чуть не упал. Он подцепил с вешалки пальто, прихватил папку со стола, столкнув чашку кофе набок, подмочив репутацию сладкой фирменной плюшки, и торжественно устремился вон. Уже на выходе развернулся, ткнул в меня пальцем и заявил на весь зал:
— Не нужно мне указывать, молокосос! Если в ком–то Вадим и нуждается, то во мне! Всегда было так! И будет так!
Я зарычал. Если бы не Серёга, вцепился бы в горло и выдрал пару жил! Серёга же потом меня ругал, выслушав краткий пересказ искромётной встречи.
— Ты сам всё испортил. Нужно было прикинуться плаксивым идиотом. Дескать, Вадюша проговорился, что он помнит и страдает, что не можешь слова найти, чтобы успокоить… Поныл бы, позаискивал… Поддакнул бы, что видел и его на фотках…
— Не могу я заискивать перед этим холёным ублюдком! Он же жопу поджал, когда я про то, что они спали с Дильсом, сказал, он же чуть не зазаикался, когда я про буковку на затылке выложил… На какого–то Самохвалова всё слил!
— Ну вот ты не смог схитрить, залаял сразу на нервного аристократа, теперь хрен тебе кто расскажет!
— Мне расскажет Вадим!
— Пытать будешь препода? Так он того… мне понадобится ещё, я ж у него курсач буду писать!
Этим же вечером Дильс жаловался Эфу на меня (на Фила). Переживал, что завтра четверг и этот неформал вновь будет изводить его портретами. А тема «Сюрреализм». Дескать, и так Лебедь образы жестокие подсовывает, а тут вообще гимн абсурду, галлюцинациям, бреду, иллюзиям, обману и животному началу человека. Эф рекомендовал с собой взять ножницы и разрезать при всех новый портрет, свернув его не глядя. Но Вадим засомневался, что сможет не полюбопытствовать. Да и себе дороже — Лебедь ведь может осерчать и заявиться к нему в гости.
Лекцию по сюрреализму все ждали. Больно уж тема популярная. Сейчас каждый второй мнит себя внуком Сальвадора Дали. Рамиля, так та вообще диплом строгает на тему «Сюрреалистические шахматы». Дильс опять заставил нас говорить, задавал загадки, переворачивал картины, рассказывал даже анекдоты про Фрейда и Дали, шёпотом сообщал сплетни из личной жизни художников — короче, влюблял нас в себя. Предъявил не только Дали и Маргритта, но и современных Окампо, Ольбинского, Муница, Куша. Когда он на лекции, он смелый, свободный, словоохотливый, открытый. Как на сцене. А стоит ему выйти из аудитории, уходит в себя, закрывает дверь и шарахается от каждого стука извне. Я сидел за последней партой, чтобы не очень нервировать лектора. Он же ясно Эфу сказал, что опасается моего творчества. Конечно, до настоящего сюрреализма мне ещё дорасти нужно, я осознаю, что шедевра–то не выйдет. Но рисовал, от старания даже губу закусил. Серёга изредка заглядывал через плечо. А в конце пары даже мне помог затонировать пространство синим грифелем.
Как только Вадим закончил свой аудиторный спектакль и пугливо взглянул в мой адрес, я взял портрет, получил «добро» от Серьги в виде похлопывания по плечу и припустил к стоянке авто рядом с академией.
Ждал Дильса недолго: видимо, он от предполагаемого меня бежал, оглядывался. Но разве от меня уйдешь? Вот он я! Материализовался как сивка–бурка, вещая каурка. Вадим аж подпрыгнул от неожиданности.
