— Я освобожусь примерно через часа три. Подъезжай к «Медиа–топу», это на улице…
— Я знаю, где это. Значит, в пять тридцать я буду у входа. — Я нажал «отбой», не позволив увильнуть или передумать.
Серёга сразу вызвался ехать со мной, дескать, всё равно хотел в «Арт–Сундук» заехать за какими–то ремнями и бечёвками. Кроме того, он предупредил, что неизвестно, что можно ожидать от Гарика, поэтому будет рядом, в районе видимости.
И был рядом: вылупился на меня из–за стекла кафешной витрины и увлеченно пожирал глазированные кренделя. Я уже было хотел звонить Гарику, но он выскочил из парадного входа своего рекламного агентства. Фальшиво–радостно узнал меня.
— Ну, здравствуй, Вадькин друг! — ринулся он ко мне, а я сумел элегантно избежать пожатия рук, как–то не хотелось. — Об чём разговаривать будем? И где?
— Может, в кафешку? Вон, в «Криспи–Крем», по кофе!
Гарик сразу согласился и почти побежал как раз туда, откуда маячил Серёга. Мне показалось, или Чернавский дёргается? Этот бегательный рывок похож на нервный фальстарт. В кафе он шумно и опять–таки весело выбирал пончики и кофе. Долго мыл руки, хохотал над вредным пальто, что не хотело висеть на вешалке, успел ответить кому–то по телефону в игривом тоне. Короче, шоумен.
— Ну, давай по–нормальному знакомиться, — наконец–то Гарик «переделал все дела». — Ты красавчик. У Вади всегда была губа не дура. Как долго вы с ним?
— Недолго. Вадя и сам ничего.
— Нет, он сейчас другой. Я его в баре тогда даже не узнал сначала. Видел его студенческие фотки? — Мужчина перепачкал верхнюю губу розовой глазурью. Я неопределенно мотнул головой. — Там он хорош. И осанка, и взгляд хитрючий, и волосы… Он хвост носил — как девчонки — конским хвостом, вот так. — И Гарик приставил кулак к макушке. — А сейчас он другой. Что он обо мне рассказывает?
— А вы как думаете?
— Давай на «ты». Надеюсь, он рассказал про то, как мы познакомились на абитуре, когда я киселём его облил и он рисунок сдавал со склизким пятном на груди и на пузе. Про то, как мы ездили на практику, на пленэр, про наши проделки, про то, какие он репризы придумывал, как на фестиваль ездили… Рассказал?
— Рассказывал. Но дела кавээновские и общественные меня меньше интересуют, — осторожно подвёл к личному я.
— Ты о нашей дружбе?..
— Я о ваших чувствах, — пошёл я ва–банк.
— Не наших, его, — Гарик покраснел. — Я всегда был честен с ним. Я его любил, но как друга. Он знал, что я банальный натурал.
И тут мой рот выдал сам:
— Это не мешало тебе спать с ним, удерживать рядом, пользоваться его привязанностью… Отличная дружба!
— Мы… мы не спали, вернее, ну не то чтобы… это было всего пару раз, и он сам! Я не знаю, чего он там наговорил тебе, чего напридумывал! — по–петушиному воскликнул он, и весь облик импозантного, довольного собой джентльмена испарился. Шея занялась красными пятнами, рука дёрнулась ослаблять канареечный галстук, хищно изогнутые брови распрямились. — Я ему ни–че–го ни–ко–гда не обещал! Он должен был тебе сказать это, ему не в чем обвинить меня!
— Разве только в том, что стрижку неудачно ты осуществил, буковку на затылке неровно выбрил, поранил парня… А так… конечно, не в чем обвинять… Ангел! — несколько с ленцой и наглецой, спокойно отхлёбывая кофе, сказал я.
— Это не я… — просипел Гарик, стремительно бледнея. — Это Самохвалов и его банда… Это не я…
— Но ты там был! — Я понял, что попытка взять на понт удалась, надо раскрутить его на всю историю.
— Ну и что! Не я это придумал! Это Самохвалов хотел «заклеймить пидора»!
— Поэтому буква «Пэ»? — Я уже начал гордиться собой, я уже полагал, что сейчас слово за слово — и я буду знать подробности, но…
— Поэтому! Он и не скрывал особо этого! А я… Я сам… пострадал… А он мог и не приходить! — Чернавский вдруг сжал кулаки, сомкнул веки, нахмурил лоб и напрягся. Выпрямил спину, собрал остатки воли. Преобразился. Взгляд стал злой, нос острый, желваки вспучились. Только розовое сладкое пятно от пончика на верхней губе портило картину праведного гнева. — Моя совесть чиста. Что тебе надо от меня? Почему выяснять отношения пришёл ты, а не он?
— Потому что Вадим болен. И болен с тех пор! И болен из–за тебя! Он даже лечился в Норвегии! Ты же заметил, что он изменился? Так из–за тебя! Ты сломал его!
— Хватит! Никто его «не ломал»! Почему я должен это слушать? Я и так всё это время переживал, искал его!
— Не слишком тщательно искал? Вадим особо не прятался, чтобы его «искать». Переживал он! Жертва!
— Всё! С меня довольно! Какой–то молокосос будет меня обвинять! Я поговорю с Вадей, сам, по–мужски, по–дружески. Он всегда меня понимал! Да, он мог обидеться, да, я смалодушничал, но он простит, поймет, столько лет прошло! — Гарик резко встал, так что стул с ажурной спинкой грохнулся, напугав всех немногочисленных посетителей, а Серьга принял позу «низкий старт».
— Даже не смей приближаться к Вадиму! Прошлого раза хватило! – Я тоже вскочил.
— Не ты ли мне запретишь?
— Я. Он не может видеть тебя, начинает задыхаться!
