И я притаранил бутылку водки. Если честно, захотелось Дильса тупо напоить. Но пришлось выпить и самому. На Вадима слёзное пойло подействовало расслабляюще, напряжение спало, задышал увереннее и даже поговорил со мной.
— Мне неприятно то, что ты копаешься в моём прошлом, в моих проблемах, в моей личной жизни…
— О какой личной жизни ты говоришь? Ты ликвидировал все зародыши личной жизни! — Я решил, что буду беспощаден, что хотя бы внешне не буду жалеть, да и Анатолий Моисеевич мне говорил, что такой тон его не должен пугать.
— Ты не понимаешь! Это моя жизнь! Пусть она кособокая, унылая, но моя! А ты… ты…
— Ты ещё скажи, что я — самоуверенный сопляк. Слишком молод, чтобы что–то понять!
— Я об этом не говорю. Дело не в возрасте!
— А в чём? В том, что я твой студент?
— И это тоже! Всё вместе! Я не привык с кем бы то ни было делиться, выворачивать себя, тем более…
— Привыкнешь! Ну–ка, ещё пару бульков, подставляй кружку! — Я переполз поближе к Дильсу, подлил ему водки. — Пей–пей! Пельменей только вот, блин, две штуки осталось… Слушай, а покажи мне свои работы. Вон те! — я мотнул головой в сторону бочки и картона, развернутого реверсом к комнате, стоящего под подоконником за жалюзи. Во–первых, я решил поменять тему, чтобы не довести «клиента» до очередной атаки, во–вторых, мне было действительно интересно.
— Ну… — Опять в серых глазах нерешительность.
— Стэнд ап! Энд шоу ми! — Я толкнул его в бок, он чуть не упал. — Давай–давай, допей сначала… — и вновь пихнул его.
— Я уже и так хорош. — Но он тем не менее допил, сморщившись, и закинул пальцами пельмень в рот. — Ну ты террорист!
И он сдался: направился к подоконнику и стал двигать картон и багеты. Снял с мольберта Эфа, стыдливо прикрытого моими рисуночками, и начал по одной ставить на основание работы. У него действительно есть свой стиль. Хотя Дильс экспериментировал. Охра и синева — от ультрамарина до лазури. Эти цвета везде: и на натюрмортах с сутулыми вазонами с чахлыми засохшими одуванчиками, и на городских дождливых пейзажах с бесшабашными зонтиками, оставляющих от людей безликие тулова, и на странных фантазийных композициях с человечками, которые лезут по лесенкам. Лесенок много, человечки разные — одни с розовощекими лицами, другие словно призраки, как оболочки пустые, третьи вполне себе плотские, земные.
— Это я увлекался примитивизмом, года два назад, — объяснял Дильс. Во всех этих одиноких фигурках на лестницах чувствовалась растерянность, детскость, тщетность усилий, так как лестницы всё время вели в никуда. Особенно вот здесь… На полотне схематично, но узнаваемо городской пейзаж, люди, люди, люди идут, спины, затылки, щёки, сумки в руках. И вдруг посреди мещанской сутолоки и движения стоит лестница, на верху которой человек, прорисованный весьма реалистично, залез и смотрит в небо, не то чтобы ждёт или просит, он прислушивается. Толпа охряная, небо приглушенно–синее, человечек серый. Я почему–то долго рассматривал эту работу.
— Как–то подозрительно мало работ! Где остальные? — требовательно заявил я.
— Старые убраны, доставать не буду, хоть пытай. А новых нет. Не пишу в последнее время, некогда.
— Как это не пишешь? А это? — Я выудил из–за картона и подрамников с готовыми изображениями тот, что стоял ещё недавно на мольберте. — Мои–то рисуночки можно и на туалетную дверь подвесить, я не обижусь, а под ними что?
Дильс засмущался, захотел снять подрамник опять на пол:
— Это ещё не окончена, не надо её…
— Надо. Ты ж меня знаешь, бессмысленно прятать, я все равно посмотрю! — Это я отобрал картину, водрузил её на мольберт и отцепил портреты Дильса. Честно говоря, стало немного стыдно. Вот изобразил он тут меня, такого светлого, открытого, наивного, удивительного, и смотрю я на себя, такой прожжённый, лживый, наглый и циничный. Эта фотография почти пятилетней давности уже тогда вызывала кривую усмешку знавших меня. Бывают ведь такие кадры, которые как бы похищают тебя у самого себя, смотришь на них и не веришь глазам. Я аж встряхнул головой, чтобы мозги приняли прежнюю форму. — Кто это?
— Ну… Парень один.
— Не из наших, — цинично определил я. — Откудова такая милота?
— Он в Таллине живет. Я так–то не видел его ни разу. Через Интернет переписываемся.
— И что, он такой? — я кивнул на картину.
— Мне кажется, что такой.
— Наивный идиот?
— Идиот — это ты. А он нормальный. Светлый. Смешно рассказывает про детство. Добрый, открытый. Умеет удивляться и в то же время очень проницателен. Говорю с ним, как будто давно его знаю.
— А главное, он далеко! — встрял я. — Если что, можно отключить и сидеть по ту сторону экрана, как за баррикадой, надёжно спрятавшись. И где вы с ним общаетесь?
— В «контакте».
— Может, он фейк? Придумал себя и впаривает тебе?
— Впариваешь ты! А ему зачем?
— Затем же, зачем и мне… — тихо пробурчал я и тут же громко заявил: — Сейчас будешь рисовать меня! Чем я хуже этого белобрысика?
— Филипп, я не хочу сейчас ничего, я устал да и выпил…
