— Это даже лучше. Выпей ещё, будешь рисовать без розовых очков. Алкоголический реализм. Необязательно же грунт бодяжить и темперу наводить. Давай грифелем или углём! — короче, я его уговорил. Да ещё водка, видимо, его расслабила, и он несколько отпустил свой страх. Я потребовал черный грифель и обновил красоту лица: поджирнил обводку вокруг глаз и подправил брови. Снял «верх» (я, конечно, не Тейлор Лотнер, но тушки своей не стыжусь), взлохматил волосы и уселся, как велели: на пол перед подиумом, упершись на постель локтями. Сам же психический художник, заглотнувший ещё кружку водки, уселся на подлокотник кресла, поэтому получалось, что я смотрел снизу вверх. Вадим прикрепил на планшетный мольберт акварельную тонированную бумагу серого цвета, на второй подлокотник поместил коробочку с палочками угля и растушовками, тут же ластик–клячка (уже остатки от целого тельца). Сначала Дильс пристально и серьёзно смотрел на меня — «измерял», прицеливался, прощупывал моё лицо. Потом соскочил со своего мягкого насеста и включил лампу–каску, отрубив верхний свет. Приблизился ближе ко мне, заглянул прямо внутрь, поправил пальцем что–то на голове и большими пальцами рук провёл от глаза чуть вниз к щекам. Это он черноту размазал? Потрогал штангу, нахмурился. Вдруг приложил указательные пальцы к скулам и прочертил контур. Оглядел мою грудь и живот, шмыгнул носом и взлетел опять к мольберту, ступнями опираясь на сидение кресла.
Он красивый не только когда рассказывает, но и когда работает: глаза зажигаются, рот приоткрыт, никакой растерянности или зажатости. Вот сейчас я представил его на сцене: как он поёт, шутит или делает дугу гривой волос. Ему должно быть очень хорошо было с длинными волосами. Вылечу его, приручу к себе и заставлю его отрастить волосы вновь. И пусть меня рисует, а я его. Отличная перспектива! И идея отличная, чтобы он меня изобразил, порассматривал, попробовал на штрих, может, попривыкнет за время творчества и шарахаться не будет так? И я его рассмотрю безнаказанно.
Он работал не меньше часа. А я хищно рассматривал его снизу вверх больше часа. Именно в момент рисования у Дильса вырывалось наружу что–то настоящее: он шикал на меня и даже кинул грязной растушовкой, когда я заявил, что хочу в туалет. Правда, когда он показал результат, я готов был кинуть в него этим портретом. Что за вампир? Где глаза? Вместо них ямы. Рот хищной ухмылкой выгнулся, и поза, как зверь перед прыжком. Кисти рук не расслабленно висят, а напряжены, готовые впиться в чужое горло. Красиво как раз сделал шею и торс, по ним блики от полосок жалюзи. За спиной на кровати скомканное одеяло, но смотрится как поломанные крылья. Инкуб Филя!
— Я не такой! — не удержался я. — Что за тварь ты нарисовал?
— А какой? Белый, пушистый? — неожиданно весело заявил он. — Тебе можно извращаться на моих портретах, а мне нет?
— Так это тупо месть? — заорал я. — А где же правда жизни? Где же честность художника?
— А это правда! — он не смог сдержать самодовольное выражение лица.
— Я что, вампир?
— Я так вижу! Мне кажется, хорошо получилось…
— Этого так солнышком сделал, — я кивнул в сторону подрамника с холстом и восторженным Эфом на нём. — А я так нечеловек, вампир?
— Имею право! Я автор!
— Вампир, значит! Ну получи!..
Наверное, я просто забыл на какое–то мгновение, с кем имею дело, меня обнесло хулиганской яростью, и я накинулся на Дильса. Наскочил с ногами, обвив его за бедра, уронил ураганом своего тела его на постель–подиум и впился ему куда–то в шею. Я ж вампир! Кусал, высасывал. И, чёрт, услышал гул в горле, что стал моей пищей:
— М–н–м–н–м–нет! — Вадим вцепился в мои плечи, пытаясь оттолкнуть, его выгнуло в позвоночнике и, блядь, глаза белые! — Пф–ф–ф–ф… кх–х…
Капец, что я наделал! Отскочил от него, дёрнул на себя за ноги. Откуда у меня силы только взялись? Поволок его в коридор, в ванную, крича:
— А ну–ка дыши! Пиздец тебе будет за такие вот коленца! Я же шутил! Нехрен было меня так рисовать!
Меня поддерживал лаем Ларик, который, естественно, прибежал полюбопытствовать, что за шум. Пёс вцепился мне в штанину, оттаскивая от хозяина. Дильс попытался идти, даже бежать, но куда–то в другую сторону от меня, попытался вырваться. Я сильнее. Затащил его в ванную комнату, врубил холодную воду, перегнул непослушного препода, матерился, направляя струю ему на голову. И его вдруг начало рвать. Видимо, так организм избавляется от энергии лишней, выматывается, переводит в соматику весь этот огонь фобии. Как только пельмени благополучно вырвались на свободу, Дильс ослаб. Я плеснул ледяной водой ему в лицо. Выпрямил, прислонил к себе, прижал ладонь к его животу и скомадовал ему в ухо:
— Дыши! Со мной! Раз, два! Носом вздох! Животом… Раз, два… — я вспоминал, чему там меня учил Абрамов. И сработало! Вадим начал дышать, сначала судорожно, потом спокойнее. Я почувствовал, что его кожа холодеет. Тихонько подтолкнул его на выход, довёл до постели. И дежавю! Уложил, сбегал за таблеткой, он выпил и остался лежать с открытыми глазами, а мы с Лариком напротив наблюдали.
