— Прости, тебе нужно уехать, — слабо просипел мне Вадим. — Нужно было тебя предупредить, я виноват…
— Хватит! — крикнул я так, что Ларик вздрогнул. — Думаешь, меня напугал вид рвоты? Я никуда не поеду, и нехрен извиняться! Виноват я. Я знал, что так может быть! Но ты должен понять, что когда–нибудь твой мозг устанет и прекратит бояться…
— Или взорвётся… — прошептал он. — На сегодня слишком много всего, слишком много.
— Дрыхни! Я буду рядом, смирись. Не трону тебя.
Я даже прибрался немножко, глотнул оставшуюся водку, вымыл ванну, принял душ, нацепил на себя халат Вадима, что висел на крючке. И кинул своё тело за спину Дильса. Гадство, как хочется обнять, пожалеть… Но нельзя. Его выворачивает от этого... от любви. Фил, а если он никогда не вылечится? Ты же не сможешь! Ты–то нормальный человек! Тебе нужна сопричастность и смежность, тебе хочется трогать и сжимать. Тебе хочется отдачи, взаимности: доминирование над больным партнером — не моё. Может, нужно уползать, уходить, убегать? Пока не поздно. Или поздно? Уткнулся носом в его спину и стал ловить сны. Поймал с трудом… бежал за ним, бежал, бежал, задыхался, он не оглядывался, и у него длинные волосы. Он бежал к пропасти — я знал, она там возле горизонта, возле ядовитого цвета заката. Ноги мои не слушались, гортань не кричала, только шептала: «Не взорвись! Пожалуйс–с–с–с…» Но он не мог услышать мой шёпот, он бежал, расправив руки словно крылья; он хотел взлететь? Глупый. Я прошептал: «Глупый! Остановис–с–с–с…» Он не слышал. Я знал, что он улыбался, что он сейчас погибнет и что это способ освободиться. И тут я споткнулся и упал лицом вниз. Мне не больно, но как–то вязко, а главное — я знал, что упустил его, что он уже прыгает. Я попытался из последних сил прорвать сип в горле и закричал: «Сто–о–ой!» Но получился лай. Я собака? Мне обидно, что он не услышал моё «стой», он не понял собачьего языка. Я начал скулить…
— Филипп, Филипп… проснись! — И я вынырнул из этого тягостного сна, и только его липкие обрывки ещё клеились к моему сознанию. Рядом сидел Вадим, он встревоженно смотрел на меня. — Ну же… проснулся? Тебе кошмар снился? Ты выл.
— Да, кошмар. Сколько время?
— Почти семь. Ты странный без этих подводок вокруг глаз.
— Рассмотрел? Скажи лучше, как ты себя чувствуешь?
— Всё нормально. Я тебя сильно напугал? — он отвернулся от меня и разговаривал «спиной». — Тебе не нужно больше приходить ко мне. Пожалуйста!
— Это я буду решать, а то тебе дай волю, так ты замуруешь себя. И знаешь? То, что тебе стало плохо из–за меня, хороший знак. Значит, откликается что–то там у тебя внутри на меня, реагирует. — Я тыкнул его пальцем в бок.
— Дурак ты, Фил. У тебя друзья, молодость, девчонки вон глазами стреляют. Зачем тебе урод? Зачем тебе тратить время на меня? Оно ведь не вернётся. Я не понимаю. Зачем?
— Затем, что вою во сне. Тебя твоя фобия не отпускает, а меня ты.
— Я тебя отпускаю. Не ломай себе жизнь, переключись на другого, на другую.
— Ишь, советник выискался! — Я упёрся ступнями в его бедро, толкнул его. — Завтрак делай давай! Сыр красиво нарежь! И шоколадка где–то там.
— Фил, я серьёзно.
— И я, — я активнее заработал конечностями, выпихивая его с кровати.
— Ты всё–таки ненормальный, — махнул на меня рукой Дильс, скрываясь в дверях.
— А он так норма–а–альный…
Днём звонил Анатолию Моисеевичу, рассказал ему о вчерашнем «припадке». Получил выговор: для психики Вадима вчерашние нагрузки слишком велики, ведь профессор тоже устроил вчера сеанс страха. Тем более не стоило пить. Абрамов велел оставить в покое Дильса, хотя бы на время.
Фил оставил в покое, а Эф, конечно, нет. Да и Вадим сам вышел в инет и заговорил.
