— Догоняй, что как столб встал! — оживил меня Серьга и тут же к одногруппникам: — Да ничего не случилось! Пока… Сейчас Лебедь полетит покурлыкает что–нибудь убедительное — и, возможно, тест по модерну состоится, как Дильс и обещал, в следующий четверг. Чеши уже!
Последнее — мне. Конечно, я побежал сразу к машине. Пришлось даже ждать Вадима. Он меня увидел с крыльца, но шаг не дрогнул: шёл уверенно и не смотрел на меня. Пискнул сигнализацией, открыл машину, сел за руль. Но предотвратить мой кульбит по запрыгиванию в машину не успел. Взгляд вперёд в лобовое, зажигание не включено. Стальным голосом произнёс:
— Вылезай.
— Вадим, мне нужно было когда–нибудь тебе это раскрыть. Дальше уже было глупо скрывать.
— Молодец. Вылезай.
— Прости меня. Но как–то так получилось в самом начале, а потом затянуло. Ты ведь не общался бы со мной, если бы я сказал, что я и есть Лебедь.
— Да, я всё понял. Простил. Выходи из машины.
— Но тебе ведь нравился Эф. Я и он — одно!
— Я это понял. Выходи.
— Поговори со мной. Поехали к тебе. Я тебе всё объясню.
— Мне ничего не нужно. Спасибо тебе за всё. А теперь вылезай.
— Ты же меня знаешь, я не выйду!
— Что ты там мне советовал? Выйду я.
Блин! Он схватил портфельчик и выскочил из машины, оставив ключ в зажигании, быстро стал удаляться в сторону автобусной остановки, нет, он даже побежал, потому что подъехала маршрутка. Вадим скрылся в её вонючем жёлтом пузе.
Бамс! Бамс! Я ударил по панели с бардачком. Я даже не успел ему сказать о Гарике, не успел предупредить. И ещё мне обидно: я ожидал более сильной реакции, не холодности. Неужели у него никаких чувств, кроме злости, нет ко мне? Неужели он даже не захочет поговорить со мной как с Эфом? Неужели я буду тут сидеть, как осёл, и не попытаюсь ещё раз начать разговор? Нет, это не про меня. Я пересел на водительское место и решительно завёл мотор: мне не привыкать ездить без прав по чумовому запруженному городу. Буду осторожен!
И время самое пробочное, и куча ДТП по дороге! Добирался полтора часа. Психовал. Придумывал, как заговорю с Дильсом, подбирал слова, аргументы, признания. Представлял его реакции и мои контрмеры. И вдруг решил, что скажу ему самое главное и мучительное для меня: что «люблю». Пусть ему будет плохо, я же рядом — подышу с ним… Или не говорить? Может, позвонить Абрамову? Нет, это же моё личное, а он опять будет про мотивацию выспрашивать. Запретит ещё ехать к Вадиму. Не буду звонить. Чёрт, гаишники впереди…
Конечно, Вадим на автобусе и на метро добрался гораздо раньше, чем я. Сейчас главное, чтобы он мне открыл. Но на домофонный звонок никто не отвечал. Я решил подождать какого–нибудь добродушного соседа, беспомощно вертел башкой. Заметил стоявшую «на парах» тупоносую, мощную «Ауди» Q5, а рядом с ней флегматично тусовали два мужика в приличных костюмах. Стояли так, как будто хозяина ждали, вглядывались куда–то в сторону парка. Я почему–то сразу подумал, что машина эта тут из–за Вадима. Да ещё и знакомый лай услышал. Побежал за дом, туда, где Дильс Ларика выгуливает.
Блядь! Так и есть. Мужики около «авдотьи» — ленивые наблюдатели «слезливой» сцены встречи двух закадычных друзей. Я завернул за угол, прижался к стене, увидел Ларика, который вытянулся всем телом в сторону двух людей, стоявших от него метрах в пяти — сорваться псу мешал поводок, которым он был привязан к лазилке. Ларику однозначно не нравилось то, что он видел. И мне не нравилось.
Рядом со скамейкой стоял Вадим с неестественно прямой спиной, с застывшим лицом и побелевшими сжатыми губами. Напротив него красавец Чернавский всё в том же чёрном пальто. Гарик вещал мягким, извинительным, приторным голосом:
— …искал тебя. Не веришь? Я бесился, стучался во все двери! А они как сговорились: ни декан, ни баба Зоя — никто — не хотели мне помочь! Рассказывали о каком–то неожиданном гранте, который ты выиграл. Я не верил. Я же понимал, тебе должно было быть плохо. Грёбаный Самохвалов! Он всё разрушил. Я тогда нанюхался кокса, мало что помню, не понимаю, зачем я тебе звонил. Вадь. Верь мне, если бы я знал, чего он хочет, то никогда… никогда… Вадь, я скучал по тебе. Я как увидел тебя в кафе, то не могу не думать о тебе… Такого друга у меня не было больше, да и не будет, я знаю. Ва–адь! Ну не молчи! Скажи, что простил меня, что тоже помнил обо мне… Ва–адь! — И тут этот подонок провёл ладонью по лицу Вадима, а тот словно мумия: высушен, забальзамирован и мозг через нос удалён. Вадим как оболочка от человека — мне кажется, он не дышит. Но ублюдку мало: — Вадим, не пугай меня. Мне тут один придурок сказал, что ты болен. Скажи, что это неправда. Вернись. Посмотри на меня, я тот же, твой Гари… Ну! Помнишь нашу Сицилию? Помнишь дачу в Алёшкино? Вадим–м–м… — И на следующем его фортеле моё терпение закончилось. Чернавский вдруг обнял стоящего мёртвым столбом Вадима, потёрся щекой о его щёку, упёрся лбом в лоб… Он его целовать, что ли, собрался?! Ну нет!
