— Не смей приближаться к Вадиму! У него приступ может быть. Я тебе это говорю серьёзно. Мне не веришь, поговори с Зоей Ивановной.
— Это со старой маразматичкой с кафедры ИИ? Привлекаешь пенсионерок? Самому фантазии не хватает?
— Ты идиот? Ты не слышишь меня? При чём здесь «фантазия»? Он болен, он лечится уже семь лет, — зашипел я, прижав гламурного ублюдка к стене. — Из–за тебя! Слышишь? Из–за тебя!
— Во–первых, не из–за меня, ты же ничего не знаешь! Я был в эпизодической роли, меня использовали. А во–вторых, если он до сих пор переживает, то тем более мне нужно с ним встретиться, поговорить, объясниться. Может, я хочу извиниться?
— Переживаешь ты! А он болен! И ему твои извинения нахер не нужны!
— Согласен! Ему нужен я, а не извинения. — Чернавский стал наступать на меня и даже толкнул в плечо. — Что ты можешь знать о наших отношениях? Такие отношения не порвёшь нелепым недоразумением, кайфанутым случаем. Я как встретил его тогда в кафе, так думаю о нём постоянно. И я уверен — он думает обо мне! Поэтому…
— Ах ты, невиноватый подонок! — уже не сдерживаясь, закричал я ему в лицо. — Нелепое недоразумение, говоришь? Эпизодическая роль, говоришь? Да ты, мразь, предал его доверие тогда! Роль разыграл в угоду Самохвалову!
— Ты назвал главного героя! Мне угрожали, меня заперли в комнате, я вообще не видел, что там было!
— Не пизди! Я знаю из первых уст, что Самохвалов тебя попросил позвонить Вадиму, никто тебя не заставлял и что ты был там и участвовал!
— Он не мог тебе рассказать! Он сдох! Он получил своё!
— Он — да! А ты? — Мы уже вцепились друг в друга и дёргали, переставляя по коридору, ещё миг, ещё слово, ещё полушаг — и я размажу его смазливое лицо по стене, припечатаю железным кастетом в зубы и буду добивать ногами, загрызать эти гнойные вены на лживой шее.
Нас стали растаскивать. Серьга, Лёха Тригора, появившийся из ниоткуда, аспирант с кафедры академического рисунка и даже Катя–секретарша. Но я успел–таки махнуть ожелезненным, ошипованным кулаком и оставить на этом гадком лице отметину в виде кровавой полосы на щеке. Раскрасневшийся ублюдок раздражённо вырвался из рук Серьги, тяжело дыша, стряхнул брезгливо с пальто невидимые следы моих пальцев и ярости. Выдавил из себя:
— Ты, сопляк, ответишь! Ты не получишь его. Понял? — прохрипел он напоследок, резко развернулся и удалился, раздувая гневом чёрное пальто. А я ещё что–то успел крикнуть матершинное вдогонку и получить выговор от ошарашенного препода.
Хорошо, что сегодня Дильса не было в академии. Серёга мне потом сказал, что Чернавский его искал на кафедре, а в деканате у простодыры Кати взял его адрес. Блядь! А если он прямиком поедет к Вадиму. Позвонить? Поехать?
— Ты не сможешь постоянно его охранять, — охладил мой пыл Серьга. — Может, для Дильса было бы и неплохо встретиться с ублюдком. Вдруг врежет ему?
— А вдруг задохнётся?
Я переживал весь вечер. Но к ночи Дильс вышел на связь с Эфом, и я понял, что Гарик не был у него, что всё нормально. И ещё я общался с ним в инете как–то по–особому, много шутил, рассказал про школу, он тоже что–то смешное и тоже про школу. Уже в два ночи я ему вместо «до связи» написал «прощай». Завтра его лекция. Завтра «Поп–арт».
Дильс был в приподнятом настроении, много жестикулировал. Сразу объявил о предстоящем тесте:
— Уже сегодня мы знакомимся с постмодерном, в следующий раз коротенько — «Гиперреализм» и тест по живописи. А потом пластическое искусство! Так что готовьтесь! Итак, у вас когда–нибудь было такое состояние, что вы нашли вещь, давно забытую, давно не использованную, заброшенную? Нашли и с удивлением её разглядываете, ощущаете её новым собой, не давнишними, а сегодняшними ощущениями? Она как бы открывается по–новому, обнаруживает неожиданную сущность. Это эффект «найденной вещи» или «украденной вещи». И вот искусство поп–арта и концептуализма находит такие вещи, приближает быт к новому осмыслению…
Я не рисовал. Просто внимательно и хмуро слушал Дильса. А он удивлённо посматривал в мою сторону: он видел, что я не рисую, и не знал, как к этому относиться. Он видел, что я напряжён, что я на иголках. Нахер Лихтенштейна и Пригова! Мне как–то не по себе.
По окончании пары я решительно двинулся к Вадиму. Вытащил из тетради сложенный лист А4, развернул и так, чтобы он видел, подписал изображение, отпечатанное ещё на второй паре на цветном принтере: «Эф Swan». Протянул ему:
— Вот. Это ещё один портрет вам, Вадим Александрович, в духе Уорхолла…
Дильс смотрел на собственный серо–фиолетовый портрет, выполненный в графическом редакторе с фотографии: лицо, разделённое крестом и с таблеткой внутри глаза. Вадим молчал, эмоций нет. Потом он несколько раз задумчиво кивнул портрету, сунул его в портфельчик и спокойно, обогнув насторожённого меня, не взглянув мне в глаза, не спросив «какого хуя?», не изменившись в лице, вышел вон.
====== 10. Гиперреализм ======
