Философия красоты полностью

Тогда моя болезнь проявлялась в виде редких мигреней, после которых меня терзали тяжелые воспоминания о тебе. Я искал выхода и жаждал прощения, и Господь дал мне шанс. Он сказал: «Вот ложь, разрушив которую, ты совершишь благой поступок». Ты ведь знаешь, ты сама передала мне Его слова и сама пояснила, что я должен сделать.

Я не хотел. Я умолял избавить меня от непосильной ноши, но ты требовала. Ты имела право требовать, ведь мое бездействие, моя трусость привели к твоей смерти. И я послушал тебя, Августа. Как странно, ты запрещаешь мне мстить, но вместо этого подталкиваешь к убийству.

В первых двух случаях я не виноват – это судьба или воля Господня, но именно это совпадение убедило меня. Если Богу угодна смерть, если Он решил избрать меня орудием своим, мне остается лишь смирится и благодарить Его.

Она уже звонила. Она плакала и просила о помощи. Я помогу, не так, как того желает она, но так, как должно быть. Она заблудилась во лжи, я укажу ей путь.

Пусть душа рабы божьей Марии упокоится с миром.

Будь милосердна, Августа, ко мне и к ней. Спаси душу мою. Защити сердце мое. Укрепи руку мою.

Как бы ни парадоксально звучало, но с каждым днем Эгинеев все сильнее влюблялся в проклятый снимок. О его неожиданной страсти не знал никто, даже Верочка. Особенно Верочка. Уж она бы отыскала слова, чтобы наглядно продемонстрировать Эгинееву всю глупость его поведения. Влюбиться в фотографию… Да даже авторы сладких, как кленовый сироп, любовных романов не позволяют себе подобных вольностей в отношении героев. Каждому разумному человеку понятно, что нельзя любить фотографию, тем более такую, на которой и лица-то не разглядеть. Самое забавное, что Эгинеев полностью осознавал, что со своей тайной страстью он глуп, смешон и более того, ненормален. Осознавал, но ничего не мог поделать.

Она была такой… такой… невероятной. Далекой, как туманность Андромеды, и столь же загадочной. Она не имела ни малейшего отношения к его, Эгинеева, обыденной жизни, к тусклым коридорам отделения, к заплеванному подъезду и бродячим кошкам у мусорных бачков, к ежедневным Верочкиным скандалам и самодовольной роже шурина. Она существовала в каком-то другом пространстве, раскрашенном модными именами и красивыми людьми.

Пожалуй, все дело в маске… или в волосах? Лиловые волосы – это ведь так… необычно. А желтые глаза? Ни у одной из прошлых знакомых Эгинеева не было желтых глаз. Ни одна из прошлых знакомых не умела смотреть так… с вызовом, насмешкой, пониманием, печалью и еще тысячей оттенков. Ни одна из прошлых знакомых и близко не стояла рядом с ней.

Ни одна из прошлых знакомых не была настолько женщиной.

Хуже всего была не любовь, больше похожая на одержимость, а ревность. Он, капитан Эгинеев по кличке Якут, москвич во втором поколении, человек практического склада ума, не склонный к сантиментам и ненужным эмоциям, безумно ревновал женщину из журнала к мужчине из того же журнала. На одной из фотографий – «Сплетница», «Космо», «Гламур», «Маленькие тайны» и «Женские секреты», журналов было много, и Кэнчээри, кляня себя последними словами, просматривал все или почти все из них, в поисках новых снимков. Так вот, на одном из этих снимков-икон они были вместе: невообразимо мужественный и знаменитый Иван Шерев и Она.

Химера.

Дурацкое имя, совершенно ей не идет, слишком ненадежно, слишком похоже на кличку, слишком претенциозно. Химера. Как можно назвать ее Химерой? И она согласилась? Или ее не спрашивали? Наказали именем и знаменитым поклонником. Верочка говорила, что именно Шерев со своей изрядно потасканной славой привлек внимание к этой девице.

Неправда. Ее заметили бы и без Шерева, невозможно не заметить желтые глаза, лиловые волосы и совершенство линий. Она сама по себе чудо, безо всякого Шерева. Это он пользуется красотой своей спутницы, чтобы вновь вскарабкаться на киношный Олимп.