Достоевского к преступникам из-за выбора им сюжетов своих произведений, которые свидетельствуют о существовании склонностей его героев во внутреннем мире их создателя. Я думаю: преступность Достоевского была направлена на самого себя, во внутрь, и там создавала тех, кто выражал ее на страницах произведений. Достоевский. слишком глубоко это явление, даже для Фрейда. Последний, как и Ницше восхищались Достоевским, ибо понимали, что он предвосхитил в своих произведениях их психоанализ и философию. «Записки из подполья», одно из таких предвосхищений. «Невозможность - значит каменная стена? Какая каменная стена? Ну, разумеется, законы природы, выводы естественных наук, математика. То ли дело все понимать, все сознавать, все невозможности и каменные стены; не смиряться ни с одной из этих невозможностей и каменных стен, если вам мерзит примерять; дойти путем самых неизбежных логических комбинаций до самых отвратительных заключений. На вечную тему о том, что даже и в каменной-то стене, как будто чем-то сам виноват, хотя опять-таки до ясности, очевидно, что вовсе не виноват, и вследствие этого, молча и бессильно скрежеща зубами, сладострастно замереть в инерции, мечтая о том, что даже и злиться, выходит, тебе не на кого; что предмета не находится, а может быть, и никогда не найдется, что тут подмен, подтасовка, шулерство, что тут просто бурда, - неизвестно, что и неизвестно кто.» Эх, если бы. Если бы невозможностью были только законы природы. Но ведь перед этой каменной стеной позволил человек соорудить еще уйму стен из всевозможных моралей и законов; стены систем лжи о том, кто он. Да и не то, что позволил, а сам помогал сооружать, своим страхом строил их. Окружил себя сплошь невозможностями, лишь бы находить в них оправдание своему бессилию и инерции. А не было бы всего этого, глядишь, и простор появился для разбегу попытке пробить ту стену главной невозможности. А так, куда ему ослабленному страхом и неверием в себя. Куда ему понять, что даже самые крепкие камни этой стены, самые неотменяемые два закона природы: рождение и смерть, - он сможет переиначить на свой манер, ибо под силу ему рождать себя и умирать когда и каким способом буде угодно воле его. Только прежде воле этой нужно освободить себя из тюрьмы невозможностей, придуманных малодушием его. Сам и только сам виноват человек в наличии каменной стены, ибо он рожден быть создателем своих возможностей. Как решит, так и будет; нужно лишь набраться храбрости и осознать свое право решать все самому. И предмет тут как тут - страх перед свободой. Она - главный закон природы. Слабость сделала из этого закона каменную стену, отменила бессмертие, обретаемое следованием ему. «Все несчастны потому, что все боятся заявить своеволие» (Достоевский «Бесы» Кириллов). Свобода - это всегда своеволие. Всякое иное объяснение свободы есть ложь, возводящая каменные стены. «Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя уважать?» Если результатом сознания становится неуважение к себе - значит, не сознание это было, а самообман. Подлинное сознание - это сознание себя Мерой. Разве может, сообщающий истинность всему не уважать себя. Инерция - это плод сознания несмеющего, законный плод законного сознания, смеющего сознавать лишь по предписанным ему законам. Плодом сознания живущего и сознающего по своим законам, смеющего быть Законодателем, является действие на увеличение свободы. Несмеющие своей инерцией и «сложа -руки - сидением» дают понять, что свобода им не нужна, провоцируя этим смеющего на то, чтобы он увеличивал свою свободу так же и отниманием ее у тех, кто не знает, что с ней делать. Впрочем, здесь происходит не отнимание, ибо отнимать значит брать то, что не хотят отдавать, - здесь смеющий просто берет то, что ненужно, не востребовано. Деятельность деятельности рознь. Безусловно, среди деятелей немало тупых и ограниченных; их деятельность называется: несение службы, исполнение долга, восстановление и т. д. Несмотря на различные названия суть у этой деятельности одна - рабство. Ибо, люди, которые деятельны лишь в рамках полномочий, предписанных чужой волей и в самом деле тупы и ограничены; что, впрочем, не мешает многим из них быть «счастливо успокоенными».
