Почему так? Потому что «они вследствие своей ограниченности ближайшие и второстепенные причины за первоначальные принимают». Чтобы понять, как происходит такое принятие, такая подмена следует вникнуть в природу их ограниченности; тут-таки мы обнаруживаем, что природа искусственная и ограниченность умышленная. Страх внушает воле выгоду в отказе считать первоначальной причиной, главной причиной деятельности - свободу; таким образом, путем самообмана человек убеждает себя, что нашел непреложное основание своему делу. Ограниченная страхом воля, отрекается от своей свободы во имя «общего блага», получая взамен успокоенность и несомненность раба. Такие деятели «непреложного основания своему делу» не находят, ибо не ищут его. Они его получают в готовом виде от Системы. Действовать по приказу и букве закона легко, ибо действующий не несет бремя ответственности. Поэтому-то, службу несущие в большинстве своем и выглядят такими успокоенными; это спокойствие овцы. Но есть и иной род деятельности. Это те, кто после долгих и опасных исканий непреложного основания, после отказа от всех готовых и чужих оснований обрели решимость и могущество на то, чтобы сделать этим основанием единственно волю свою. Они уже не ищут, а создают непреложные основания и первоначальные причины. Их добросовестный, лишенный самообмана поиск, привел их к самим себе, в ту обитель, где сообщается право быть Создающим. Подпольный человек Достоевского представился нам человеком, несущим службу, т. е. не по своей воле живущим. А хочется ему пожить по своей, только вот в этом деле одного желания мало. Он утешает себя тем, что осознает свое ничтожество, что сложа - руки - сидение и инерция в этом ничтожестве оправдывается осознанием этого факта. Он не принадлежит ни к деятелям по чужой воле, ни к менее распространенному типу - по своей. Он, застрявший между ними, отплывший от одного берега и не приставший к другому; от этого его неуспокоенность. Ему хватило смелости понять, что природой успокоенности первого рода деятелей является самообман, но не хватило смелости отказаться от самообмана, который он называет упражнением в мышлении, где первоначальная причина тащит всегда за собой другую. Свой страх перед ответственностью свободы он назвал законом природы. Ему не хватило смелости додумать до конца и понять, что непреложные основания своему действию необходимо создавать своей волей. Воля, осознавшая свободой свое могущество, произносит: я решаю все сама. Ее подлинность дает ей право доверять своей злости, считать ее достаточным основанием действия. «. и с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо одного - только самостоятельного хотенья, чего бы это самостоятельность не стоила и к чему бы не привела. потому что, во всяком случае, сохраняет нам самое главное и самое дорогое, то есть нашу личность и нашу индивидуальность». Самостоятельное хотение - удел немногих, - тех кто знает, что свобода - это всегда дело самобытной воли, всегда своеволие. Лишь сознание своевольного находит выгоду в вольном и свободном хотении. Большинству хотеть страшно, они боятся своих желаний, ибо малодушно позволили системам и теориям отнять их самую выгодную выгоду. Тех немногих, у кого самостоятельное хотение отнять не выходит, Система объявляет преступниками. Их своеволие - яд для Системы. Правдивое самостоятельное хотение всегда Преступление. Разве можно сохранить свою личность, свою индивидуальность, выкидывая свое «я» в «мы». Разве можно быть тем, кто ты есть и не быть при этом врагом Системы - Преступником. «Можно», - гудит, успокоенное в самообмане стадо. «Нужно», - учит его пастух. «Ну что за охота хотеть по табличке?.. ведь все дело-то человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, чтоб человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик! Хоть своими боками, да доказывал; хоть троглодитством, да доказывал». Доказать можно лишь став врагом того, что пытается сделать из тебя штифтик, врагом социально-политической системы. Страшно быть Преступником? Ну, будь тогда штифтиком. «Вот, вы, например, человека от старых привычек хотите отучить и волю его исправить, сообразно с требованиями науки и здравого смысла. Но почему вы знаете, что человека не только можно, но и нужно так переделывать? Из чего вы заключаете, что хотенью человеческому так необходимо надо исправится? Одним словом, почему вы знаете, что такое исправление действительно принесет человеку выгоду?» Достоевский, прошедший исправление смертным приговором и каторгой, как никто другой из писателей имел право задать этот вопрос устами своего подпольного человека; как никто другой он знал всю риторичность этого вопроса. Ибо ответ здесь ясен, известно кому нужно и надо исправить человека, отучив его волю от свободы. Великие инквизиторы знают толк в своем деле укрощения строптивых. Величайшая ложь узаконилась Системой, человека заставили поверить, что свобода - это не его воля. И горе тому, кто не хочет верить, горе каторги и смертных приговоров. 14 лет меня исправляют и переделывают и все никак; я им говорю, что невыгодно мне себя презирать, и слушать не желают, все твердят «нужно», «надо». «Зачем же я устроен с такими желаниями? Неужели ж я для того только и устроен, чтоб дойти до заключения, что все мое устройство одно надувание? Неужели в этом вся цель? Неверно». В этом вся цель Системы: заставить человека стыдиться самого себя. Неверие подпольного человека есть неверие пассивное. Но бывает и неверие активное, таким неверием рождается Абсолютный Преступник. Неверием в свою слабость. «Всякий порядочный человек нашего времени есть и должен быть трус и раб. Это - нормальное его состояние. В этом я убежден глубоко. Он так сделан и на то устроен. И не в настоящее время, от каких-нибудь там случайных обстоятельств, а вообще во все времена порядочный человек должен быть трус и раб. Это закон природы всех порядочных людей на земле». Всякий не трус и не раб пусть ищет осуждения «порядочного», желает ненависти его. Единственная порядочность человека - это порядочность Преступника, т. е. свободного. Порядочный тот, кто прав, а прав тот, кто Один. «Что же собственно до меня касается, то ведь я только доводил в моей жизни до крайности то, что вы не осмеливались доводить и до половины, да еще трусость свою принимали за благоразумие, и тем утешались, обманывая сами себя. Так что я, пожалуй, еще «живее» вас выхожу. Да взгляните пристальнее!» Подпольный человек -это пассивный Абсолютный Преступник. Он осознал свою подлинность, но не осуществил ее своей волей. Впрочем, может и осуществил. образами Кириллова, Раскольникова, Ивана Карамазова. Ведь человек из подполья -это он сам. Достоевский и его «записки» - это начало, обещание выйти из подполья и довести судьбами своих героев до крайности то, что другие не осмеливались доводить до половины. Достоевский в письме Майкову: «А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная. Везде-то и во всем до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил.» Герои Достоевского - это он сам; в них он вложил всего подпольного себя, своими произведениями он испытывал «можно ли хоть с самим собою совершенно быть откровенным и не побоятся всей правды». «Подобно тому, как опасность дает человеку незаменимый случай постичь самого себя, метафизический бунт предоставляет сознанию все поле опыта. Бунт есть постоянная данность человека самому себе» (Альбер Камю). Преступление -это добросовестный бунт. Достоевский это понимал. Карамазовская стихия в человеке - это жажда подлинности, утолить которую он хочет опытом свободы - Преступлением. «Разверзни себя Преступлением и смотри. пусть дух твой вынесет то, что открылось. Пусть сознание не изменит себе, ибо лишь бесстрашным созерцанием правды о себе обретешь ты свободу», -вещает Абсолютный Преступник судьбами Кириллова, Ивана Карамазова и Раскольникова. Нельзя быть честным, считаясь с запретами. Добросовестность срывает все печати, презирает табу, она не верит на слово, ей необходимо все проверить самой и поэтому она - Преступница, всегда -«нечистая совесть». Свобода воли человека в правде своей - центр творчества Достоевского. Автор и сам не вынес той глубины, которую ему открыли его герои. Когда читаешь, не покидает ощущение, что истина, узнанная ими, пугает Достоевского, и он ищет спасения от ужаса правды в Алексее Карамазове и князе Мышкине. Нужна неимоверная смелость, чтобы принять правду о свободе, которая гласит, что готовой, общей свободы нет; ее нужно создавать самому своеволием. К свободе приходят лишь одинокие путники и дорога, по которой они идут, есть дорога к самому себе. Дорога Преступника. Достойнее всех эту правду о свободе вынес Кириллов. Он есть та максимальная глубина человека, на которую Достоевский сумел спуститься. Глубина, на которой обретают абсолютную свободу, либо сумасшествием, как Ницше, либо подобно Кириллову убийством страха быть Богом. Вся свобода будет тогда, когда будет все равно, жить или не жить... Кому будет все равно жить или не жить, тут будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего - Своеволие! Это все, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою» (Кириллов «Бесы»). О Достоевском сказано много и много еще будет. Его судьба не мене трагична, чем судьба его героев: с семи лет приступы эпилепсии, смертный приговор, замененный в последний момент на каторгу, после каторги ссылка в службу, где он пишет верноподданническое стихотворение по случаю кончины царя. Фрейд: «Достоевский упустил возможность стать учителем и освободителем человечества и присоединился к тюремщикам. он вынужденно регрессирует к подчинению мирскому и духовному авторитету - к поклонению царю и христианскому богу». Трудно не согласиться. .Мало кого эшафот и каторга не вынудит. Но нельзя соглашаться, что Достоевский примкнул к тюремщикам и не стал учителем и освободителем человечества; неистовое стремление к свободе его героев не позволяет согласиться. Их судьбы - это и его судьба. Достоевский и его творчество - это единый пучок света, проникающий в темноту глубины затем, чтобы убить страх перед свободой. Н. А. Бердяев «Принудительное добро не есть уже добро, оно перерождается в зло. Свободное же добро, которое есть единственное добро, предполагает свободу зла. В этом трагедия свободы, которую до глубины исследовал и постиг Достоевский». Вся диалектика Достоевского выражена словами Кириллова: «Все несчастны потому, что все боятся заявить своеволие». Все несчастны, потому что боятся свободы. Достоевский и сам ее боялся. Глубина и разнообразие идей его творчества позволяет увидеть здесь все, диалектика и в правду гениальна; каждый будет видеть то, что ему выгодно, то, что позволит оправдать себя. И лишь немногие увидят и поймут, что оправдать себя можно лишь своеволием, лишь убив страх быть Богом. «Любить человека, если нет Бога, значит, человека почитать за Бога». Любить человека под силу лишь Богу; лишь тому, кто сумел полюбить себя и стал Богом, под силу полюбить человека. Лишь почитающий себя за Бога, сможет почитать за Бога другого. «В произведениях Достоевского, - писал Добролюбов, - мы находим одну общую черту, более или менее заметную во всем, что он написал: боль о человеке, который признает себя не в силах или, наконец, даже не вправе быть человеком настоящим, полным, самостоятельным человеком, самим по себе». Это верно. Но здесь же мы находим и веру в человека, в то, что он обретет силу, способную создать себе право быть правым Самому, обретет ее волей своей. Ницше сказал, что Достоевский единственный психолог, у которого он мог бы поучиться. Интересно, о чем они сейчас беседуют. и непременно их беседу слушает Илюшечка Снегирев с открытым ртом, то и дело перебивает и требует объяснить. «Красота спасет мир». Верно, Федор Михайлович - красота свободного человека спасет. Только, где ж они, эти свободные. Рассуждение законопослушного гражданина: все, кто убивают, грабят, воруют и насилуют по приказу власти моего государства, есть доблестные солдаты и герои; все, кто делает то же самое самовольно либо по приказу чужой власти - бандиты, злодеи и преступники. Это называется «патриотизм». Александр Солженицын в «Архипелаге Гулаге» пишет: «Не главный ли это вопрос ХХ века: допустимо ли исполнять приказы, передоверив совесть свою - другим? Можно ли не иметь своих представлений о дурном и хорошем и черпать их из печатных инструкций и устных указаний начальников? Присяга! Эти торжественные заклинания, произносимые с дрожью в голосе и по смыслу направленные для защиты народа от злодеев, - ведь вот как легко направить их на службу злодеям и против народа!» Этот вопрос вряд ли возникал в уме Солженицына в тот период его жизни, когда он выполнял присягу. Вопрос возник уже в зоне, уже, когда он сделался не выполняющим присягу, а жертвой выполняющих ее. И если бы его, бравого капитана советской армии перебросили с фронта на подавление бунта в зоне, - его рука бы не дрогнула, расстреливая врагов государства. Капитану Солженицыну было суждено стать жертвой Системы, в которой он служил, ее принципа «бей своих, чтоб чужие боялись». И в один миг из сталинского стипендиата и отличника военно-политической подготовки, - из своего превратился в чужого, в врага. И, наверное, долго еще уже, находясь в тюрьме, думал: это недоразумение, скоро все выяснится и я снова буду «своим», враг не я, а мои соседи по нарам. Но оказалось, что никакое это не недоразумение, о чем красноречиво поведал приговор: 8 лет заключения. 5 из них Солженицын усердно трудился на благо Системы в «шарашке» (секретные конструкторские бюро, подчиненные НКВД, в которых использовался труд заключенных, имевших технические знания и их сильное желание искупить свою вину). Три года зоны он тоже сумел сделать наименее опасными для своей жизни и здоровья - устроился бригадиром стройбригады. Кто сидел, тот знает, что значит быть бригадиром в зоне и кто на такие должности назначается. По зоновским понятиям бригадир - это козел и порядочным арестантом называться не может. Козлы в зоне - это официальные помощники администрации, по сути, они те же надзиратели, только не в форме. Солженицын рассказывает, как он строил БУР (барак усиленного режима; тюрьма в зоне, где укрощают строптивых): «Так, на позор наш, мы стали строить тюрьму для себя». Обращает внимание его постоянное «мы». «Боже, мой! Какие мы бессильные! Боже мой! Какие мы рабы!» Видимо «Я» может вынести свое ничтожество, лишь спрятавшись в «мы». От самого себя оно там прячется. Не для себя строил тюрьму
