Метерлинк изрек мудрую мысль: «Скажите мне, каков ваш Бог, что Он делает, что думает, как вы Его видите, и я буду лучше знать, кто вы есть, чем если бы я прожил вместе с вами десять лет»[96]. И Метерлинк честно показал нам своего Бога и тем самым полностью показал себя. Его Бог во всем похож на него. В этом сущность всей трагедии метерлинковской мысли и философии. «Бог есть цвет нашей души, вершина нашего Я, больше Я, чем все остальное. Он есть наше непрерывное творение
Жалок бог Метерлинка, если он ничем не лучше человека. Нужно иметь слишком много трагической гордости, чтобы поклоняться метерлинковскому богу. В каком бы то ни было издании, под какой бы то ни было маской, человек не может заменить Бога живого и истинного. Источник безысходного отчаяния Метерлинка в его гуманистическом человекопоклонстве, идолопоклонстве. Замурованный в человека, он задыхается в нем, и должен задохнуться. Не может человек провозгласить себя Богом и не обезуметь в помышлениях своих (ср. Рим. 1:21). Свою метаморфозу в направлении трагичного и безысходного Метерлинк выражает красноречиво: «Аркел[98] моей молодости говорил Пеллеасу: „Если бы я был Богом, я бы имел сострадание к людям“. Аркел моей старости сказал бы сегодня: „Если бы я был Богом, мне было бы стыдно, что я создал людей“»[99].
Это по-ницшевски искренно, но и по-ницшевски отчаянно. Поистине, человеческая мысль о смысле мира, об оправдании человека, если не завершится Богочеловеком, Который есть единственный смысл мира и единственное оправдание человека, должна завершиться отчаянием, безумием, самоубийством. И она так и завершилась в Ницше, так и завершилась в Иване Карамазове, так и завершилась в Ставрогине и так же, увы, завершается в печальном поэте «разумности цветка» и бунтующем философе «великой тайны».
Метерлинк, по преимуществу, поэт смерти и философ смерти. Но и в его поэтических чувствах, и в его философских размышлениях очевидна некая гуманистическая путаница и пантеистическая противоречивость, самый верный спутник которых – отчаяние. Несмотря на то что он со всех сторон зажат смертью, Метерлинк рассуждает: почему жизнь? Потому что нет ничего другого, потому что смерти не существует. Жизнь существует, смерть не существует. Не смерть атакует жизнь, но жизнь делает смерть невозможной и даже невообразимой. Жизнь не допускает ей ни формы, ни прибежища. Жизнь выглядит убитой, когда меняет свое течение; но ее так же невозможно убить, как и уничтожить. Закалывая ягненка, мы поворачиваем в другую сторону поток, ни одна капля которого не пропадает. У жизни нет другого врага, кроме нее самой; да ей и невозможно его иметь. Все, что умирает, тонет в жизни[100].
Мысль о вечном существовании и вечном круговороте всего существующего беременна непереносимым ужасом. Разве может быть более страшное мучение для человеческого духа, чем вечное существование вместе с ним всех бессмыслиц, всех гадостей, всех подлостей, которыми род человеческий осквернил непорочный лик этой нашей звезды-золушки? Мы называем Бога вечным, заявляет Метерлинк. Однако не будем забывать, что все вечно точно так же, как и Бог, и это не может не быть так. Что это была бы за вещь, которая началась и могла бы иметь конец? Куда бы исчезла ее сущность, чем бы она стала? Все вечно
Не следовало бы никогда говорить: он мертв, или: это – мертвец. Скажем: он есть живое существо, которого больше не видно. Это правильнее и ближе к истине, потому что, строго говоря, мертвых нет, есть живые, которые изменили форму. Ничто никогда не переставало, и ничто никогда не перестанет существовать[103]. Тот, кто говорит – конец, рассуждает Метерлинк, не говорит – небытие. Конец живого человека – начало мертвого человека; и конец мертвого человека – начало преображения и эволюции, которых мы не в состоянии проследить в пространстве и времени[104]. Мы так же бессмертны, так же вечны, как и универсум. Каждая молекула, каждая клетка нашего тела, каждый флюид или каждая волна нашего разума существовали всегда и всегда будут существовать[105].
