Как бы мы ни хотели удостовериться в реальности материи и духа, наша человеческая мысль и наше человеческое чувство свидетельствуют одно, только одно: и материя, и дух сотканы из чего-то, что похоже на тень и сон: «соние есмы непостоянное»[124]. А все то, что мы называем вещами и существами, состоит из той же материи, что и сон: «вся сень, вся сон»[125]. И этот наш земной мир реальностью своей похож на сон, который снится кому-то. И мы, люди, часть этого космического сна, движемся в этом мире как тени между тенями, как привидения между привидениями, как призраки между призраками.
Но мысль человеческая, чья природа фантастичнее самой природы сна, неутомимо вопрошает: что есть то, что делает материю реальностью, а что то, что делает реальностью душу? И материю и душу делает реальностью только всесильный Творец всех реальностей – Бог Слово. Это – евангельский ответ человеческой мысли, единственный ответ, который означает для нее истинное благовестие. Все существующее реально постольку, поскольку имеет в себе Словесную (Логосную) силу. Реальность в действительности есть не что иное, как логосность. То, что делает природу природой, и человека человеком, и душу душой, и материю материей, и небо небом, и землю землей, и жизнь жизнью, и бытие бытием – это логосность.
Пророчески вдохновенно и апостольски восхищенно Достоевский почувствовал всю бесконечную важность воплощенного Бога Слова для нашего земного мира. Это первая и самая главная реальность и основа всякой прочной реальности. Достоевский заявляет: «Источник жизни… спокойствие для человека источник жизни, и спасение от отчаяния всех людей, и условие sine qua non[126], и залог всего мира, и заключается в трех словах:
В этом вся вера и все утешенье человечества, утешенье, от которого оно никогда не откажется»[128].
Став человеком, Бог Слово сделал для людей осуществимыми божественные ценности, божественные идеалы. Он показал, что люди могут жить Богом и осуществлять в этом мире Божии мысли и желания. Невозможно, заявляет Достоевский, верить, что «Слово плоть бысть, т. е. что идеал был во плоти», и не веровать, что он «не невозможен и достижим всему человечеству. Да разве человечество может обойтись без этой утешительной мысли? Да Христос и приходил затем, чтоб человечество узнало, что знания, природа духа человеческого может явиться в таком небесном блеске, в самом деле и во плоти, а не то что в одной только мечте и в идеале, что это и естественно, и возможно. <…> Последователи Христа, обоготворившие эту просиявшую плоть, засвидетельствовали в жесточайших муках, какое счастье носить в себе эту плоть, подражать совершенству этого образа и веровать в Него во плоти. Другие, видя, какое счастье дает эта плоть, чуть только человек начнет приобщаться ей и уподобляться на самом деле ее красоте, дивились, поражались, и кончалось тем, что сами желали вкусить это счастье и становились христианами и уж радовались мукам. Тут именно все дело, что Слово в самом деле плоть бысть. В этом вся вера и все утешенте человечества, от которого оно никогда не откажется»[129].
Для Достоевского Богочеловек Христос есть нечто большее и высшее и Истины, и Правды, и Любви, и всего самого возвышенного, что могут придумать люди. И если бы встала дилемма: Христос или Истина, – Достоевский избрал бы Христа и отверг Истину. Такова его вера, вера, с которой может соперничать вера одного только апостола Павла. Такая вера составляет его «Верую». Вот его слова об этом: «Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и
