– Я смотрю на
Финеас спросил, от какого округа он предполагает баллотироваться, на что мистер Слайд ответил, что определенных планов у него нет. Впрочем, по его словам, вскоре – не позднее следующей сессии – многие депутатские места должны были перераспределить, высвобождая небольшие местечки-боро из-под влияния местных аристократов. Мистер Слайд привел в пример Лафтон. Финеас вспомнил о Солсби, о графе, о леди Лоре и Вайолет – и ушел прочь с отвращением. Неужто тихий городок, прильнувший к стенам Солсби, осквернит своим присутствием мистер Квинтус Слайд? Не лучше ли, чтобы все оставалось как прежде?
В последний день прений около четырех часов на Финеаса обрушилось еще одно ужасное несчастье. С самого полудня он присутствовал на обсуждении консервированного горошка и на этот раз задал офицерам интендантской службы несколько каверзных вопросов о капусте и картофеле, а также поинтересовался, правда ли, что на одном из военных кораблей офицеры постоянно едят консервированную спаржу, в то время как матросам не дают даже фасоли. Боюсь, нашего героя подстрекал мистер Квинтус Слайд, и Финеас высказывался довольно резко. Впрочем, едва ли это имело большое значение: обстановка и без того была весьма накаленной. Консерваторы в комитете, которые и требовали расследования, не колеблясь обвиняли во всех смертных грехах офицеров – тех самых, кого считали бы своим долгом поддержать и всеми силами поддерживали бы, будучи у власти. В три сорок пять последнего в тот день свидетеля отпустили, чтобы члены комитета успели занять места в палате общин, и все поспешили вниз, желая поспеть до начала молитвы. Там Финеаса взял за рукав Баррингтон Эрл, чтобы поговорить о грядущем голосовании. Они стояли перед входом в зал заседаний, почти в центре коридора, где во множестве толпились депутаты, – место это, как знают частые посетители парламента, является «священной землей», на которую не должны ступать посторонние. Наш герой собирался уже отвечать Эрлу, когда почувствовал прикосновение к локтю. Обернувшись, он увидел мистера Кларксона.
– Насчет векселя, мистер Финн, – проговорил этот страшный человек, вертя шеей в белом платке. – Я погляжу, дома вас не застать.
Подошедший полисмен принялся учтиво, но непреклонно объяснять мистеру Кларксону, что тот не может здесь стоять и должен отойти в уголок.
– Знаю, – ответил визитер, повинуясь указаниям. – Знаю, уж конечно. Но что делать, когда джентльмен не желает принять вас дома?
Он безропотно ретировался, не давая полицейскому повода для дальнейшего вмешательства, но говорил при этом весьма громко, и стоило гулу голосов на мгновение стихнуть, как мистера Кларксона услышали два десятка других депутатов. Финеас, конечно, обладал неприкосновенностью, но ростовщик делал все, чтобы эта привилегия стала совершенно бесполезной.
Перенести такое было тяжело. Настоящего виновника – сына пэра и лорда казначейства с тысячей фунтов жалованья в год – никто не преследовал. Финеас же никогда в жизни не брал ни пенни ни у кого, кроме отца, и хотя в этот момент, без сомнения, имел некоторые долги, никто из кредиторов не был на него зол. По меркам светского общества он был совершенно чист – если не считать векселя, подписанного за друга. Финеас оставил Баррингтона Эрла у входа и, побагровев до самых ушей, поспешил в зал. Он поискал там Фицгиббона, но тот еще не пришел, хотя, несомненно, намеревался быть на голосовании. Финеас решил, что не даст приятелю уйти, не поговорив с ним по душам.
