Казалось, он едва смежил веки, как уже наступило утро – и в комнату вошла служанка.
– Сэр, там пришел тот джентльмен, – объявила она.
– Какой еще джентльмен?
– Пожилой джентльмен.
Финеас понял, что в его гостиной сидит мистер Кларксон, который не уйдет, пока с ним не увидится, – больше того, наш герой был почти уверен, что тот явится и в спальню, если заставить его ждать слишком долго.
– Черт бы побрал этого «пожилого джентльмена»! – в ярости воскликнул Финеас, так что услышала горничная.
Через двадцать минут он вышел в гостиную – в халате и тапочках. У кого хватит сил дотошно совершить весь обряд умывания и одевания в столь суровых обстоятельствах? Про утренние молитвы, полагаю, и говорить не стоит. Финеас явился мрачнее тучи, всерьез обдумывая, не спустить ли мистера Кларксона с лестницы. Тот при виде его подвигал шеей внутри белого шейного платка, приложил к губам большой и указательный пальцы и покачал головой:
– Скверно, мистер Финн, очень, очень скверно, а?
– Скверно, что вы являетесь ко мне в любое время дня, – парировал Финеас.
– А куда же мне идти? Предпочтете увидеться у входа в палату общин?
– По правде говоря, мистер Кларксон, я с вами вовсе не хочу видеться.
– Ах да, понимаю! У вас в парламенте, что же, называют это честностью? Сперва взяли мои деньги, а потом и видеть меня не хотите!
– Ваших денег я не брал.
– Я вам на это вот что скажу: уж я-то вас видеть хочу – и буду, пока не заплатите.
– К вашим деньгам я не притрагивался.
Мистер Кларксон снова дернул подбородком над шейным платком и ухмыльнулся, показывая вексель:
– Ведь это ваше имя?
– Да, мое.
– Так мне нужны деньги.
– У меня их нет.
– Будьте же пунктуальны. Отчего вы не хотите быть пунктуальны? Уж я бы все для вас сделал, ей-богу, – с этими словами мистер Кларксон уселся перед столом, где для нашего героя был сервирован завтрак, и, отрезав ломоть хлеба, с превеликим спокойствием принялся намазывать его маслом.
– Мистер Кларксон, я не могу пригласить вас завтракать. Я занят, – запротестовал Финеас.
– А я все равно угощусь, – ответствовал визитер. – Где вы масло покупаете? Могу порекомендовать молочницу, у которой оно дешевле и куда лучше. А здесь одно сало. Направить ее к вам?
– Нет, – отрезал Финеас.
Чай еще не подавали, поэтому незваный гость вылил в чашку сливки и опустошил ее.
– Теперь, мистер Кларксон, я вынужден просить вас больше ко мне не являться: я вас не приму.
– Что ж, в таком случае до встречи в палате общин. Меня там прекрасно знают. Жаль, что вы так непунктуальны: мы были бы добрыми приятелями. – И мистер Кларксон, прожевав остатки хлеба с маслом, покинул комнату.
Прения о законопроекте продолжались всю неделю. Лорд Брентфорд дорожил местом в правительстве и почетом, который оно приносило, даже больше, чем своим карманным округом, и оттого с таким пессимизмом говорил о двадцати семи отступниках и о том, что законопроект непременно провалится. Люди более осведомленные: Бонтины и Фицгиббоны с обеих сторон палаты общин, а в первую очередь, конечно, Ратлеры и Роби – ежедневно составляли списки голосующих, в которых сперва из одной колонки в другую переходило по три имени, потом по два и, наконец, не больше чем по одному. Все они сходились в том, что палата общин разделится почти поровну. Прения должны были завершиться в пятницу, но, несмотря на все усилия, сделать этого не удалось, и выступления депутатов продолжались и в следующий понедельник. В то утро Финеас слышал в клубе, как мистер Ратлер заявил, что, по его мнению, исход голосования в руках случая и на него можно делать ставки.
– Есть двое колеблющихся, – говорил он. – Если один проголосует за, а другой против либо оба не станут голосовать вовсе, то палата разделится поровну.
Однако мистер Роби, парламентский организатор консерваторов, был совершенно уверен, что один из этих джентльменов пойдет в его лобби, а другой – не пойдет в лобби мистера Ратлера. Я склонен думать, что мистер Роби пользовался бóльшим доверием, чем мистер Ратлер, и среди охотников до пари партия консерваторов стала считаться фаворитом. Все ставки, однако, проиграли, так как голоса в итоге разделились поровну. Спикер отдал решающий голос в пользу правительства. Второе чтение состоялось, но законопроекту, разумеется, предстояло увязнуть намертво. Мистер Роби заявил, что даже мистер Майлдмэй не сможет сделать ничего, имея на своей стороне только голос спикера. Премьер-министр, несомненно, понимал, что законопроект обречен с того момента, когда мистер Тернбулл отказался его поддерживать, но не мог отозвать его под давлением последнего, не уронив достоинства.
