В тот вечер прозвучало несколько превосходных выступлений. Про речь мистера Грешема, в частности, говорили, что она не будет забыта, пока в Британии живо искусство красноречия. В ней он язвительно высмеивал мистера Тернбулла, обвиняя в предательстве интересов народа, защитником которого тот себя объявил. Мистер Тернбулл принял упрек с совершенным равнодушием. Мистер Грешем прекрасно знал, что никакие слова не смогут задеть оппонента, тем не менее слова эти могли повлиять на палату общин и всю страну. Те, кто слышал эту речь, говорили, что, произнося ее, мистер Грешем сумел забыть о себе, о своей партии, о стратегии, о долгосрочных планах, даже о своей любви к аплодисментам, подчинив все единственной цели. Мистер Добени ответил ему с тем же красноречием и тем же мастерством, хотя, быть может, с меньшей пылкостью. Мистер Грешем просил поддержки у всех нынешних и будущих реформаторов. Мистер Добени заявил, что у оппонента не будет ни того ни другого: первые отвернутся от него потому, что он не достигнет успеха, вторые – потому, что не будет его заслуживать. Наконец произнес ответную речь и мистер Майлдмэй. Он поднялся с места около трех часов и воззвал к Господу – разумеется, тщетно! – чтобы его последняя попытка облагодетельствовать сограждан оказалась успешной. Как я уже успел поведать читателю, второе чтение его законопроекта состоялось благодаря решающему голосу спикера, но такая победа была равносильна поражению.
Правительство, разумеется, пока не делало никаких заявлений. Да, все понимали, что законопроект отзовут, но без заседания кабинета и дальнейшего обсуждения никто не мог сказать, какие будут предприняты действия. Тем не менее, несмотря на поздний час, еще немало слов прозвучало, прежде чем все разошлись по домам. Мистер Тернбулл и мистер Монк покинули палату общин вместе. В прежние времена в парламенте не было приятелей, которые так часто уходили бы домой под руку, обсуждая, что каждый из них слышал и говорил на прошедшем заседании. В последнее время их пути разошлись, как ни странно говорить это о людях, которые годами были так близки. Вместе с этим было сказано много резких слов в адрес друг друга, по крайней мере в адрес нынешнего члена правительства его товарищем, который никогда не опускался до того, чтобы брать жалованье от государства. Тем не менее сейчас они могли идти рука об руку и не браниться по дороге.
– Удивительно, что голоса разделились так ровно, – сказал мистер Тернбулл.
– Весьма. Но это предсказывали всю неделю, – ответил мистер Монк.
– Грешем выступил прекрасно.
– О да, прекрасно. Никогда не слышал ничего подобного.
– Речь Добени тоже была неплоха.
– Без сомнения. Повод был очень важен, и он не упал в грязь лицом. Но речь Грешема станет главным событием этих прений.
– Что ж, быть может.
Мистер Тернбулл подумал о собственном выступлении на прошлой неделе, которое весьма хвалили его близкие друзья, но, конечно, ни словом не упомянул ни о собственных достижениях, ни о достижениях мистера Монка. Так они беседовали минут двадцать, после чего разошлись. Ни один, однако, не стал спрашивать у второго, чем для того могут обернуться результаты недавнего голосования. Да, они по-прежнему были накоротке, но времена безграничного доверия остались в прошлом.
Финеас видел, как Лоренс Фицгиббон явился в палату общин – довольно поздно вечером, чтобы успеть к голосованию. Без сомнения, он ужинал в парламенте и весь вечер провел в библиотеке или в курительной комнате, чтобы сейчас ввалиться во время речи мистера Майлдмэя, не пожелав подождать, пока звонок оповестит о ее окончании. Финеас был рядом, когда они проходили мимо клерков, ведущих подсчет голосов, потом в вестибюле и, наконец, на пути обратно в зал. В последний момент, однако, он едва не упустил приятеля, не схватив того за плечо, когда они выходили из палаты общин, но, поспешив по коридору, все-таки догнал его у дверей в Вестминстер-холл. Фицгиббон опирался на руку Баррингтона Эрла.
– Лоренс, мне нужно с тобой поговорить, – сказал Финеас, решительно беря его за локоть.
– Выкладывай, – отозвался тот.
При взгляде ему в лицо становилось ясно, что за ужином Фицгиббон, как принято говорить, неплохо провел время.
Наш герой помнил, что, когда отвратительный ростовщик протянул руку и спросил о векселе, Баррингтон Эрл был рядом, и потому его очень хотелось убедить, что к самому Финеасу долг отношения не имеет и никакие дела его с процентщиками не связывают. Остатки дружеских чувств к Фицгиббону, однако, вынуждали соблюдать декорум.
– Просто возьми меня под руку и отойдем на минуту, – сказал Финеас. – Эрл нас извинит.
– Черт побери! – воскликнул Лоренс. – Чего ты хочешь? Я не силен в беседах в три утра. Мы сделали что могли, неужто тебе недостаточно?
– Сегодня вечером мне сильно досаждали. Об этом я хочу поговорить с тобой.
– Послушай-ка, Финн, старина, тут многим из нас досаждают. Верно, Баррингтон?
