Очень скоро в коридорах раздались голоса – беззаботные голоса людей, у которых, судя по всему, дела в этом мире шли превосходно. В комнату вошли несколько джентльменов – на первый взгляд совершенно обычных, каких то и дело встречаешь днем на Пэлл-Мэлл; они вовсе не казались величественными государственными мужами, облеченными министерским достоинством. Меж тем маленький человек в сюртуке прямого, на манер охотничьей куртки, покроя, без перчаток и помахивающий зонтиком, был не кто иной, как лорд верховный канцлер – лорд Уизлинг, который за время пребывания на посту генерального прокурора сколотил состояние в сто тысяч фунтов и считался лучшим юристом своего времени. Пятидесяти лет от роду, он выглядел не старше сорока; по виду его можно было принять за клерка из военного ведомства, вполне преуспевшего и пользующегося любовью сослуживцев. Рядом с ним шагал сэр Гарри Колдфут, также юрист, хоть никогда и не практиковавший. Он провел почти тридцать лет в парламенте и теперь возглавлял министерство внутренних дел. Крепкий, здоровый, седовласый джентльмен, чье чело никогда не омрачали служебные заботы, он, однако же, был вынужден терпеть от прессы больше нападок, чем остальные министры. Говорили, что он с радостью передал бы управление полицией и тягостную обязанность разбирать апелляции по уголовным делам кому-нибудь из политических противников. Следом вошли наш друг мистер Монк, молодой лорд Кантрип из министерства по делам колоний – умнейший из молодых пэров, почтивших своим присутствием нашу палату лордов, и сэр Мармадьюк Моркомб, канцлер герцогства Ланкастерского. Никто не знал, почему сэр Мармадьюк неизменно входил в состав кабинета при мистере Майлдмэе. Делать на его должности было совершенно нечего – собственно, он и не стал бы. В палате общин он выступал редко и не слишком успешно. Он был недурен собой или, вернее, был бы недурен, если бы не чрезмерная величавость во взгляде, придающая лицу напыщенное выражение, впрочем вполне подходившее владельцу. Он служил в гвардии, когда был молод, а став старше, обосновался в парламенте. Мистер Майлдмэй раз за разом включал его в состав трех либеральных правительств, очевидно что-то в нем разглядев, – вероятно, преданность и умение беспрекословно подчиняться тому, кого признает вышестоящим.
Еще через пару минут явился герцог вместе с Плантагенетом Паллизером. Просто герцогом называли герцога Сент-Банги, главного и самого заметного из старых аристократов-вигов, которого трижды прочили в премьер-министры и который и правда мог бы занять этот пост, если бы сам не знал, что не годится для этого. Вот уже тридцать пять лет с герцогом советовались при формировании правительства, впрочем, он по-прежнему не выглядел стариком. Хлопотливый, популярный, умный, добросовестный человек, обладающий слишком здоровым пищеварением, чтобы политика стала ему в тягость, но всерьез пекущийся о благе страны, – от него, несомненно, еще стоило ожидать мемуаров. Герцог родился в семье, уже осененной пурпуром министерских постов; о нем говорили, что он честнее дяди, большого друга Каннинга, но уступает способностями деду, с которым когда-то поссорился Фокс и которого так любил Берк [22]. Плантагенет Паллизер, сам наследник герцогства, был молодым канцлером казначейства, которого многие превозносили как восходящую звезду. И если трудолюбие, чистота намерений и ясность ума чего-то стоят в этом мире, то Планти Палл, как звали его фамильярно, обещал стать выдающимся министром.
Затем пришел виконт Трифт – без спутников. Первый лорд адмиралтейства, он нес на своих плечах всю тяжесть новых бронированных кораблей. Он взял на себя геркулесов труд расчистки верфей, а в придачу к нему задачу поменьше – поддержание на плаву флота, которым соотечественники смогут гордиться как лучшим в мире. Он полагал, что справится и с тем и с другим, если только мистер Майлдмэй не уйдет в отставку – трудолюбивый, честный, самоотверженный аристократ, который работал без устали с утра до ночи в надежде со временем достичь тех вершин, где сможет носить орден Подвязки и переводить Гомера.
Далее прибыла еще одна группа гостей, среди них – почтенный седовласый премьер, рядом с ним – мистер Грешем, министр иностранных дел и, как говорили, величайший оратор Европы. Его называли будущим преемником мистера Майлдмэя – совершенно, впрочем, непохожим на своего предшественника. Мистер Грешем не оборачивался к прошлому, не тянулся к историческим образцам и был равнодушен к воспоминаниям – весь устремленный в будущее, он желал создать его заново силой собственной мысли, тогда как мистер Майлдмэй даже страсть к реформам унаследовал от либералов старой школы, на которых неизменно равнялся.
