– Я вижу здесь много депутатов, которые меня еще не знают, – вероятно, молодых, едва попавших в парламент с пустошей и обочин частной жизни, – сказал он. – Скоро они со мной познакомятся, и тогда, быть может, прекратят бессмысленно шуметь и попусту тянуть шеи. Наш Рим должен наконец пробудиться и осознать, что он в опасности, – и пробудят его иные голоса, а вовсе не те, что раздаются сейчас в этом зале.
Его призвали к порядку, но в дальнейшем было решено, что порядок нарушен не был. Мистер Тернбулл торжествовал. Ему ответил мистер Монк, чью речь потом превозносили как один из лучших образцов ораторского искусства, когда-либо звучавших в палате общин. Он сделал, однако, замечание, адресованное мистеру Тернбуллу лично:
– Я полностью согласен с достопочтенным спикером в том, что мой уважаемый коллега не нарушал порядка. В таких вопросах мы соглашаемся с ним всегда. Правила в нашем парламенте отличаются большой снисходительностью, чтобы обсуждение не прерывалось слишком часто и по слишком пустячным поводам. Однако даже не нарушая формально правил, депутат может навлечь на себя недовольство коллег и заслужить справедливые упреки своих сограждан.
Этот небольшой словесный поединок весьма оживил дебаты. Говорили, однако, что два великих реформатора, мистер Тернбулл и мистер Монк, никогда больше не смогут быть друзьями.
Во время прений во вторник выступил и наш герой. Надеюсь, читатель помнит, что до сих пор его успехи как оратора были очень скромны. В первый раз ему не хватило духу произнести речь, которую он подготовил. Во второй раз он провалился – катастрофически и непоправимо, если верить тем, кто его недолюбливал, или прискорбно, но не безнадежно, как считали его добрые друзья. После этого он брал слово еще раз, чтобы высказать несколько кратких замечаний, – словно бы между делом и так, будто говорил в палате общин ежедневно. Вероятно, не больше полудюжины людей в зале понимали, что их старый знакомец вновь пытается произнести свою первую речь. Сам он определенно старался об этом забыть. Он подготовил несколько основных положений и набросал один-два коротких отрывка, надеясь по крайней мере держаться канвы, даже если забудет слова. Стоило ему подняться на ноги среди переполненного зала, как мгновенно нахлынуло прежнее чувство паники. В глазах потемнело; Финеас едва понимал, в каком конце зала сидит спикер. Но, начав говорить и немного привыкнув к звуку собственного голоса, он вновь обрел мужество, и после первых нескольких фраз страх и трепет растаяли без следа. Позже, читая отчет о прениях в газете, он обнаружил, что довольно сильно отклонился от намеченного пути, однако сумел при этом избежать ям и буераков. Во многом он следовал письму мистера Монка, но имел честность признать, что именно оно послужило источником вдохновения. Тем не менее он и сам не понимал, успех это или провал, пока на выходе из зала к нему не подошел Баррингтон Эрл и не заговорил в своей прежней непринужденной манере.
– Вижу, вы вновь на высоте, – сказал он. – Я всегда думал, что рано или поздно так и будет. Никогда в вас не сомневался.
Финеас Финн ничего не ответил, но, придя домой, всю ночь не мог сомкнуть глаз, упиваясь своим торжеством. Слова Баррингтона Эрла убедили его, что выступил он с успехом.
После того как Финеас проснулся, его мысли были заняты двумя предметами: успехом в парламенте и предстоящей встречей с лордом Чилтерном. Он оставался дома все утро, понимая, что до визита последнего ничего делать не сможет. Финеас прочитал отчет о прениях от начала до конца, намеренно не ища своей собственной речи, пока не дойдет до нее по порядку. Затем написал отцу, начав письмо так, будто оно не имело никакого отношения к событиям предыдущего вечера. Однако скоро стало ясно: упомянуть об этом все-таки придется. «Отправляю вам “Таймс”, – писал он, – чтобы вы могли убедиться: я принял участие в обсуждении. До сих пор я воздерживался от этого, отчасти из низменного страха, который в себе презираю, но отчасти из благоразумия, ибо человек моего возраста не должен быть слишком нетерпелив в желании снискать славу. Это чистая правда: и про страх, и про благоразумие. Что меня удивляет, так это то, что своей трусостью я не навлек на себя насмешек окружающих. Люди были ко мне так добры, что я вынужден заключить: они судили меня снисходительнее, нежели я сам». Когда он складывал газету, ему вновь попалась на глаза его речь, и он, разумеется, перечитал каждое слово. Ему показалось, что репортеры были к нему необыкновенно благосклонны. Депутат, выступавший после, говорил не меньше, однако удостоился лишь половины колонки, в то время как нашему герою досталось целых полторы, не говоря уже про десять строк крупным шрифтом. После такого его не пугал даже приход лорда Чилтерна!
