– Отправили бы моего соседа, а это ничуть не лучше. Пусть ссылают в Кайенну, если он этого заслуживает, но решать это должны присяжные. Вот что я думаю: мы хотим, чтобы нами управлял закон, а не произвол, а для этого нужен законодательный орган. Если бы я считал, что парламент, каков он есть, составляет законы плохо, я бы решил, что нужны перемены, но я сомневаюсь, чтобы те перемены, которые произведет реформа, пошли нашим законам на пользу.
– Разумеется, не пойдут, – сказала миссис Лоу. – Зато мы дадим вожжи куче нищих, и уж всем известно, куда они нас завезут.
Финеас, таким образом, понял, что убедить кого-либо в вопросах политических весьма непросто, даже если у вас в кармане имеется красноречивое письмо от министра, настроенного на философский лад.
К тому времени как леди Лора Кеннеди вернулась в Лондон, февраль уже подходил к концу, а в парламенте обсуждался новый законопроект о реформе. Финеас, конечно, виделся с мистером Кеннеди и слышал последние известия про его жену: та гостила в Солсби вместе с леди Болдок, мисс Борэм и Вайолет Эффингем, но должна была вскоре приехать в столицу. Мистер Кеннеди, казалось, не был уверен, когда ее ожидать, и по его тону Финеас почувствовал: что-то неладно. Расспрашивать он, разумеется, не мог, разве только о том, что непосредственно касалось ближайших планов. Собиралась ли мисс Эффингем в Лондон с леди Лорой? Мистер Кеннеди полагал, что мисс Эффингем приедет до Пасхи, но не мог сказать, будет ли вместе с ней его супруга. «Женщины так любят таинственность! Никогда не известно в точности, что они намерены делать», – сказал он, но, сообразив, что замечание может быть воспринято как упрек в адрес жены, сразу поправился: мол, оно относилось в женскому полу в целом, а не к леди Лоре. Сделал он это, однако, до того неловко, что подозрения Финеаса лишь усилились.
– Мисс Эффингем, – заявил мистер Кеннеди, – похоже, никогда не знает, чего хочет.
– Полагаю, это свойственно многим красивым девушкам, которых везде балуют, – предположил Финеас.
– Что до красоты, я ничего особенного в ней не нахожу, – сказал мистер Кеннеди, – а что до избалованности, то не понимаю этого в отношении взрослых людей. Детей можно баловать – и собак, хотя и это дурно, но «баловать», как вы изволите говорить, человека взрослого считаю делом никчемным, а то и непристойным.
Тут Финеас не мог не вспомнить лорда Чилтерна, желавшего оставить мистера Кеннеди в руках грабителей с гарротой.
Прения о втором чтении законопроекта должны были начаться первого марта, и за два дня до этого на Гросвенор-плейс прибыла леди Лора. Финеас получил от нее записку из нескольких слов, в которой говорилось, что она дома и примет его, если он зайдет в воскресенье днем. Это был последний день февраля. Теперь Финеас окончательно уверился в том, что между супругами не все ладно, иначе леди Лора не стала бы вопреки предпочтениям мужа приглашать гостей в воскресенье. Впрочем, его это не касалось, и он, разумеется, явился в назначенный день. У леди Лоры он нашел миссис Бонтин.
– Я как раз поспела к началу прений, – сказала леди Лора, когда с приветствиями было покончено.
– Неужто вы собираетесь слушать их от начала до конца? – спросила миссис Бонтин.
– Каждое слово – если у меня не отберут место. Чем еще сейчас заниматься?
– Но в женской галерее так неудобно! – посетовала миссис Бонтин.
– Бывают в жизни места куда хуже. И, быть может, лучше научиться принимать неудобства стоически. Вы будете выступать, мистер Финн?
– Полагаю, да.
– Конечно же, будете. Все ждут речей мистера Грешема, мистера Добени и мистера Монка.
– Мистер Паллизер намерен быть очень убедительным, – добавила миссис Бонтин.
– Невозможно быть убедительным по желанию, – возразила леди Лора. – Мистер Паллизер, как мне кажется, способен принести очень большую пользу, но оратором ему никогда не стать. Он человек того же сорта, что мистер Кеннеди, только, конечно, более высокой пробы.
– Мы ждем превосходной речи от мистера Кеннеди, – заметила миссис Бонтин.
– Понятия не имею, думает ли он говорить, – отвечала на это леди Лора.
Сразу после этого миссис Бонтин откланялась.
– Терпеть не могу эту женщину, – сказала леди Лора. – Вечно играет в какие-то игры, и притом игры такие мелкие! Ее присутствие не добавляет компании ничего. Она не остроумна, не образованна, но и недостаточно невежественна или нелепа, чтобы давать повод посмеяться. От нее нет никакой пользы, и все же она составила себе положение в обществе.
– Я думал, вы с ней подруги.
– Ну что вы! Как можно? Вы так коротко меня знаете, а готовы думать обо мне так плохо! Но не будем о миссис Бонтин. Когда вы намерены выступать?
– Во вторник, если будет возможно.
– Полагаю, вы это устроите?
– Постараюсь.
– Мы добьемся, чтобы законопроект приняли во втором чтении.
– Да, – сказал Финеас, – думаю, добьемся. Но голосовать будут те, кто намерен перекроить его в комитетах до неузнаваемости. Сомневаюсь, что мистер Майлдмэй это стерпит.
