– Вот, пожалуй, первый ирландец, которому мы не зря платим жалованье, – сказал позже мистер Грешем своему коллеге.
– Предыдущий был просто ужасен, – покачал головой лорд Кантрип.
На четвертый день после постигшего его несчастья Финеас вновь наведался в особняк на Парк-лейн. Чтобы не упустить шанса получить свое утешение, он написал хозяйке заранее. «Я буду дома с пяти до шести – одна. М.М.Г.», – был ответ мадам Гослер. Наш герой, разумеется, был у нее в начале шестого. Полагаю, нет ничего удивительного в том, что человек, попавший в подобную переделку и взыскующий участия, ищет его у женщины. Женщины умеют сочувствовать мужчинам куда лучше, чем те – сочувствовать дамам. Странно лишь, пожалуй, что мужчина с разбитым сердцем непременно желает, чтобы утешительница была прекрасна собой. Казалось бы, в такой момент все едино и даже красота едва ли способна доставить наслаждение, требуется лишь нежная и добрая душа. Однако мужчина обыкновенно предпочитает, чтобы так же нежна была и протянутая ему рука, чтобы глаза, которые станут оплакивать его невзгоды, были ярки, а губы, с которых слетят ласковые слова, – молоды и свежи. Все это Финеас получил сполна, обратившись в своем горе к мадам Гослер.
– Я очень рада вас видеть, – сказала она.
– Вы так добры, что позволили мне прийти!
– Ну что вы. С вашей стороны очень мило, что вы решились мне довериться. Впрочем, после тех недавних новостей я была уверена, что вы придете. Я видела, вам было больно, и сочувствовала всей душой.
– Я повел себя глупо.
– Вовсе нет. Полагаю, вы поступили верно, дав прямой ответ на прямой вопрос. Если вы не обещали хранить секрет, то и лучше было сказать открыто. Так вы оправитесь быстрее. С молодым лордом, о котором идет речь, я не знакома.
– Он, ей-богу, неплохой малый. Что же до слов лорда Фоуна, половина из них преувеличение, а остальное – следствие недопонимания.
– Быть лордом в Британии – большое преимущество, – промолвила мадам Гослер.
Финеас ответил не сразу. Вся семья Стэндиш была к нему очень добра – как и Вайолет Эффингем. Не их вина, что ныне он сломлен и несчастен. Он много размышлял о случившемся и решил, что не позволит себе осуждать их.
– Положа руку на сердце, я не верю, будто титул в этом случае имеет значение, – сказал он.
– Но он всегда имеет значение, мой друг. Я не слишком хорошо знаю вашу Вайолет…
– Она не моя.
– Что ж, я не слишком хорошо знаю не вашу Вайолет. Я с ней знакома, но ничего особенного в ней не нахожу. Впрочем, мужчины и женщины всегда расходятся во мнениях, когда речь заходит о красоте. Мне известно, однако, что ее окружают лорды и графини. Девушке, вращающейся среди особ титулованных, бывает нелегко решиться стать обычной миссис.
– У нее был большой выбор среди мужчин разного положения. Дело не в титуле. Она бы не приняла предложения Чилтерна, если бы не… Но что сейчас говорить об этом!
– Они давно знали друг друга?
– О да, с детства. И граф желал их брака больше всего на свете.
– А! Тогда он его и устроил.
– Не вполне. Никто не мог бы ничего устроить против воли Чилтерна и, если уж на то пошло, против воли мисс Эффингем. Полагаю, они все устроили сами.
– Вы просили ее руки?
– Да, дважды. Но ему она отказывала еще больше раз. Мне не в чем ее винить, и все же я думал… я думал…
– Выходит, она кокетка?
– Нет. Я не позволю о ней так говорить, она не кокетка. Я лишь думаю, что она, как ни странно, сама не знала собственного сердца. Только какой прок рассуждать об этом, мадам Гослер?
– Никакого. Но порой лучше выговориться, чем держать печаль в себе.
– Так и есть – и никому в этом мире я не мог бы довериться, как вам. Не странно ли? У меня есть сестры, но они никогда не слышали о мисс Эффингем и навряд ли проявили бы участие.
– Быть может, у них есть свои фаворитки.
– О! Хм… Впрочем, неважно. А мой лучший друг здесь, в Лондоне, – сестра лорда Чилтерна.
– Она знала о вашей привязанности?
– О да.
– И сообщила вам о помолвке мисс Эффингем. Была ли она рада?
– Она всегда желала этого брака. И все же, полагаю, она была бы вполне довольна, сложись все иначе. Но сестра, разумеется, должна быть на стороне брата. В конечном счете я совершенно напрасно ездил в Бланкенберг.
– Быть может, к лучшему, что вы съездили. Все говорят, вы повели себя очень достойно.
– В тот момент обстоятельства сложились так, что я не мог отказаться.
– А что, если бы вы… убили его?
– Это было бы концом всему. Она никогда бы больше на меня не взглянула. Я, верно, застрелился бы сам, не имея другого выхода.
