Финеас Финн полностью

я направляюсь сейчас из Лохлинтера в Лондон и пишу это письмо в соответствии с обещанием, данным моей сестре и мисс Эффингем. Я просил Вайолет стать моей женой, и она согласилась; они полагают, что вам будет приятно об этом услышать. Я, разумеется, буду признателен, если вы сообщите мне через мистера Эдвардса, что намерены делать в отношении брачного соглашения. Лора считает, что вы захотите увидеть и Вайолет, и меня в Солсби. От себя могу лишь сказать, что, если вы пожелаете, я приеду – с условием, что меня не будут ожидать ни тучный телец, ни град упреков. По моему мнению, я не заслужил ни того ни другого.

Остаюсь, ваш любящ.

Чилтерн

P. S. Адрес для корреспонденции: гостиница «Уиллингфордский бык»

Подпись, в которой он столь половинчато выразил привязанность к отцу, доставила автору письма немалые затруднения. Лорд Чилтерн никак не мог найти подходящие слова, чтобы передать суть своих чувств точно и без не любимых им иносказаний. Такими словами могли стать «любящий вас», или «ненавидящий вас», или «почитающий вас», или «совершенно к вам равнодушный» – в соответствии с настроением отца, но каково было это настроение? Сын очень боялся оставить впечатление, будто желает примирения больше, чем родитель, и твердо намеревался не проявлять ни раскаяния, ни покорности, если речь зайдет о прошлом. Что до будущего, то лорд Чилтерн был готов подчиниться отцу, если это не принесет значительных неудобств, но в отношении уже сделанного он не уступит ни шагу, а если отец коснется тех, минувших дел, то ему будет дан решительный отпор.

Граф, разумеется, был возмущен упрямством сына и в течение пары часов клялся и божился, что не станет ему отвечать. Однако природой положено так, что родитель всегда скучает по своему чаду куда больше, чем чадо по нему. Лорд Чилтерн все-таки заключил помолвку – ту самую, которой всегда желал для него отец, и сделал какой-никакой, хоть и весьма неудовлетворительный, но все же шаг к примирению. Перечитывая письмо во второй раз, старик пропустил отсылку к тучным тельцам, в которой ему виделся особенно дурной вкус. К вечеру он ответил сыну так:

Солсби, 29 декабря 186– г.

Мой дорогой Чилтерн,

я получил твое письмо и искренне рад слышать, что милая Вайолет согласилась на брак с тобой. Ее состояние поправит твои дела, но сама она куда драгоценнее любого богатства. Мое мнение о ней тебе давно известно. Я с гордостью приму ее как дочь в своем доме.

Я, разумеется, напишу ей немедленно и постараюсь договориться о дате ее приезда сюда. После этого я сообщу тебе и могу лишь пообещать сделать все, чтобы в Солсби тебя ничто не стесняло.

Твой любящий отец,

Брентфорд

Ричардс, конюх, по-прежнему здесь. Быть может, тебе лучше написать ему напрямую по поводу твоих лошадей.

К середине февраля обо всем было договорено, и Вайолет встретилась со своим женихом в доме его отца. Все это время она жила у тетки, где подвергалась мягкому, но неотступному давлению.

– Дорогая Вайолет, – по прибытии в Баддингем приветствовала ее тетя с серьезностью, призванной устрашить молодую леди. – Не знаю, что и сказать.

– Скажите «здравствуй», тетушка, – ответила Вайолет.

– Я имею в виду – по поводу помолвки, – произнесла леди Болдок еще более многозначительным тоном.

– Не говорите ничего, коли не одобряете ее.

– Что значит ничего не говорить? Как тут молчать – или тем более поздравлять тебя?

– Принято считать, что слово – серебро, а молчание – золото, – усмехнулась девушка.

– Все это прекрасно, и я бы молчала, если бы не мой долг. Но, Вайолет, мне доверили тебя воспитывать. Если я увижу, что ты погубила свою жизнь, я буду казнить себя до конца своих дней.