– А вы-то говорили, что думаете на самом деле, – тогда, когда мы стояли на склонах Лохлинтера? Разве я не права, что перемены даются вам легко? Или я уже настолько стара, что вы можете делать вид, будто те глупости – в далеком прошлом и должны быть забыты? Разве это было так давно? Вы все твердите о любви! Вот что я скажу вам, сэр: в вашем сердце любовь надолго не задерживается. Вайолет Эффингем! После нее может быть еще дюжина Вайолет, а вы и глазом не моргнете.
Она отошла к окну. Наш герой остался стоять неподвижно, совершенно потеряв дар речи.
– Уходите сейчас, – сказала леди Лора, – и забудьте все, что произошло между нами. Я знаю, вы джентльмен и сможете стереть это из памяти.
Слушая ее, Финеас ощущал главным образом, как несправедливы ее нападки, а ведь она фактически признавала, что вышла замуж за нелюбимого мужчину, желая таким образом бежать от собственной любви. Теперь она упрекала его за ветреность, за то, что он позволил себе увлечься другой, в то время как сама была повинна в грехе много более тяжком – в двуличии! И все же он не мог защищаться, обвиняя ее. Чего она ждала? Что бы она посоветовала ему там, на склонах Лохлинтера, если бы он спросил, что ему делать? Разве не велела бы обратить свои чувства к другой? Разве предложила бы обожать ее и дальше, пока она готовится к свадьбе с другим или потом, когда уже стала чужой женой? И все же теперь она упрекает его за то, что он не остался ей верен, – оттого лишь, что сама разрушила свое счастье, выйдя за того, кого не может любить!
Всего этого говорить, разумеется, было нельзя, и он, пытаясь обороняться, обратился к тому, что произошло уже после их знаменательного свидания на склоне.
– Но, леди Лора, ведь всего месяц или два назад вы сами хотели, чтобы Вайолет Эффингем стала моей женой.
– Я никогда этого не хотела. Никогда не говорила, что желаю этого. Но бывают моменты, когда мы готовы дать ребенку луну с неба, лишь бы перестал плакать.
Вновь наступило молчание.
Леди Лора заговорила первой:
– Вам лучше уйти. Я знаю, что была слишком откровенна, и, разумеется, предпочту сейчас остаться одна.
– Что, по-вашему, я должен делать?
– Делать? Мне все равно, что вы будете делать.
– Должны ли мы теперь стать чужими друг другу – из-за того, что когда-то едва не стали чем-то бóльшим, нежели друзья?
– О себе я ничего не говорила, сэр, – я лишь не могла стерпеть ваших стенаний из-за притворной любви. Вам нечего для меня сделать. Нечего. Нечего. Что вы можете? Вы мне не отец и не брат.
Не следует думать, будто в этот момент она хотела, чтобы он бросился к ее ногам. Случись такое, она наверняка осыпала бы его самыми суровыми и яростными упреками. И все же теперь ему показалось, будто он не может поступить иначе. Да, он не был ее отцом или братом и не мог быть ей мужем. И в этот самый момент, как ей было прекрасно известно, сердце его терзалось любовью к другой. Но он едва мог удержаться, чтобы не упасть перед ней на колени и не поклясться, что верен прежней любви, какой бы безнадежной, греховной, унизительной она ни была.
– Я хотел бы помочь, – проговорил он, подходя ближе.
– Помочь мне нельзя, – ответила она, сцепив руки. – Никак. Для меня нет никакого выхода, никакой надежды, никакого утешения, никакого убежища. У вас все впереди. Вы жалуетесь на сердечную рану! По крайней мере, жизнь показала, что такие раны у вас излечимы. Вы должны понимать, почему слышать ваши жалобы для меня невыносимо. Прошу, уходите сейчас.
– И мы больше не будем друзьями?
– Если дружба может существовать на расстоянии, я всегда останусь вашим другом.
Финеас ушел. По пути в министерство он был до того поглощен произошедшим, что почти не замечал ни людей вокруг, ни улиц, по которым шагал. В последних словах леди Лоры было что-то, заставившее его исподволь ощутить, что ее упреки не так несправедливы, как ему показалось вначале, и у нее есть основания презирать его. Если ее положение таково, как она предельно просто и откровенно описала нынче, то что его беды по сравнению с ее? Он утратил Вайолет, и ему было больно. Боль эта пройдет не скоро. Но, хоть Вайолет и была потеряна, наш герой не чувствовал себя в тупике. Даже в моменты самого беспросветного отчаяния он не считал, что у него нет «никакого выхода, никакой надежды, никакого утешения, никакого убежища». Тут он задумался, так ли это на самом деле для леди Лоры. Что, если мистер Кеннеди умрет? Как поступит в таком случае он сам, Финеас Финн? Не сможет ли он через лет десять или, скажем, через пять наконец преклонить колени – пусть и несколько более неуклюже, но все же с тенью прежнего пылкого чувства – перед своей самой давней, самой первой любовью?
Он был занят этими мыслями, когда у входа в Грин-парк, перед статуей герцога Веллингтона, его остановил Лоренс Фицгиббон.
– Отчего это ты не у себя в кабинете в такой час, Финн, дружище, или по крайней мере не в палате общин, или еще как-нибудь не служишь своим хозяевам? – спросил отставной чиновник.
– Служу. Я был с поручением в Марилебоне – узнать, что тамошние жители думают о Канаде.
