– Ничего подобного, – сказал граф весьма энергично, становясь на защиту своего цеха. – Категорически это отрицаю. Я не знаю другого сословия, которое приносило бы столько пользы и трудилось бы столь добросовестно. Разве я трутень? Разве я когда-нибудь был им с самой юности? Я всегда трудился – сначала в одной палате парламента, потом в другой, и то же делали мои близкие друзья. Это поприще открыто и для тебя.
– Вы говорите о политике?
– Разумеется.
– Политика меня не интересует. Я не вижу разницы между партиями.
– Но тебе следует – и интересоваться, и видеть разницу! Это твой долг. Я хочу, чтобы ты стал депутатом парламента.
– Я не могу этого сделать, сэр.
– Отчего же?
– Во-первых, сэр, у вас нет для меня места. Ваша компания устроила все так, что бедный маленький Лафтон перестал существовать как округ. Не думаю, чтобы мне обрадовались в Смотереме, вздумай я агитировать там избирателей.
– Есть еще графство, Освальд.
– И чье же место там я должен занять? Я потрачу несколько тысяч фунтов и не получу ничего, кроме пустых хлопот. Предпочту воздержаться. Тем более что, говоря откровенно, я уже слишком стар для парламента. Чтобы верить в такие вещи, надо начинать с самой юности.
Речи эти весьма раздосадовали графа, и дальше разговор приобрел еще менее приятный оборот. В ответ на очередной вопрос о планах на будущее лорд Чилтерн нахмурился и наконец заявил, что собирается жить летом за границей для развлечения жены, а зимой – где-то в графствах, известных охотой, для собственного удовольствия. Иных целей он признавать не желал, а когда отец принялся вновь твердить ему о долге джентльмена, ответил, что не знает иного долга, кроме как жить по средствам. Тут граф разразился речью более длинной, чем предыдущая. Дослушав ее до конца, лорд Чилтерн просто пожелал отцу спокойной ночи.
– Уже поздно, и я обещал увидеться с Вайолет перед тем, как лягу спать. Прощайте, – с тем он ушел, оставив лорда Брентфорда стоять перед камином.
После этого у лорда Чилтерна случился бурный спор с Вайолет, длившийся почти всю ночь, и она несколько раз заявила ему, что он неправ.
– Я такой, какой есть. Либо принимай меня, либо откажись, – в сердцах бросил он.
– Нет, этот выбор в прошлом, – отвечала она. – Я его уже сделала и буду рядом с тобой, прав ты или неправ. Но если я сочту, что неправ, то молчать об этом не стану.
Лорд Чилтерн, прижимая ее к груди, поклялся, что она самая удивительная, разумная и великодушная женщина, какую когда-либо производила на свет природа. И все же, простившись с ней, он вспоминал ее упреки с горечью.
К началу парламентской сессии Финеас Финн по-прежнему усердно трудился над канадским законопроектом, находя в этой работе некоторое облегчение для своей переломленной спины. Он посвящал этому вопросу все силы и к тому моменту, как открылись прения, знал о семи тысячах жителей, разбросанных по сотням тысяч квадратных миль на просторах Канады, куда больше, чем о лондонцах или обитателях графства Клэр. Некоторое утешение он также находил в благосклонности мадам Гослер, чей дом всегда был для него открыт. Теперь он свободно беседовал с ней о Вайолет и даже решился поведать, что когда-то прежде готов был полюбить леди Лору Стэндиш. Финеас вспоминал о той поре как о неких стародавних временах и, быть может, не умолчал даже про милую Мэри Флад Джонс. Собственно говоря, я полагаю, что в его жизни осталось мало такого, чего он не касался бы в беседах с мадам Макс Гослер, и она неизменно давала ему превосходные советы, а также поощряла воплощать в жизнь политические амбиции.
– Мужчина должен трудиться, – говорила она, – а вы как раз трудитесь. Женщине доступно лишь наблюдать, восхищаться и мечтать. Что доступно мне? Я могу приучиться думать о канадцах, но лишь потому, что о них думаете вы. Если бы вы рассказывали мне о бобрах, я приучилась бы печься о них.
Финеас, конечно, заверил, что такой интерес с ее стороны для него превыше всего. Читатель, однако, не должен полагать, будто наш герой забыл свою любовь к Вайолет Эффингем. Хребет его был по-прежнему сломан, и сам он полностью осознавал этот факт. Пока, по крайней мере, ему и в голову не приходило, будто для него возможно исцеление.
