– И что же думают о Канаде в Марилебоне?
– Ни одного человека из тысячи не заботит, будет она процветать или нет. Их волнует, чтобы она не перешла к Штатам, – хоть они и не любят канадцев, но американцев ненавидят куда больше. В Марилебоне дела обстоят примерно так – и, надо сказать, остальной мир не слишком отличается.
– Бог мой, вот прирожденный помощник статс-секретаря! А ты знаешь новости о малютке Вайолет?
– Какие новости?
– Она поссорилась с Чилтерном.
– Кто тебе сказал?
– Неважно кто, но говорят, это правда. Послушай старого друга: куй железо, пока горячо.
Финеас отнесся к новости с недоверием, но сердце его все равно забилось быстрее. Однако он, пожалуй, усомнился бы еще сильнее, будь ему известно, что Лоренсу только что сообщила это известие миссис Бонтин.
Мадам Макс Гослер знала: чтобы побеждать в выпадающих на ее долю битвах, разрешать хитроумные задачи светской жизни и прокладывать себе путь в этом мире, ей нужно прилагать куда больше труда, чем требуется обыкновенно, причем нередко в вопросах на первый взгляд самых незначительных. Не то чтобы у нее имелись какие-то особые изъяны – скорее, она стремилась как можно более полно использовать свои преимущества. Происхождения она была не слишком высокого, а муж ее, скажем прямо, и вовсе низкого. Он был уже стар, когда они поженились, и при его жизни у мадам Гослер едва ли был шанс возвыситься в свете. Оставшись вдовой, она получила деньги; в свой ум она верила, а наружность, как откровенно говорила она про себя, вполне позволяла при некоторой сноровке сойти за красавицу. Она не льстила себе, не была слишком самоуверенна и даже удивлялась, что высокопоставленные мужчины и женщины снисходят до того, чтобы замечать такую, как она. При всем ее честолюбии в ней имелась истинная скромность, при всей жесткости, которой научила ее жизнь, – толика женственной мягкости, порой бравшая в ее сердце верх. Встретив даму, которая оказывалась к ней по-настоящему добра, она бывала очень великодушна в ответ, а ценя богатство и помня, что деньги – ее единственная опора, умела быть так щедра, словно бы они ровным счетом ничего не стоили.
Честолюбием мадам Гослер, однако, отличалась изрядным и вела свою игру чрезвычайно искусно и осмотрительно. Ее двери были открыты не для всех и порой затворялись перед теми, кто к подобному не привык, а иногда и перед теми, кого она особенно хотела у себя видеть. Она знала, как привлекательна недоступность, и умела увеличить ценность дара, не преподнося его немедленно. Латинская пословица гласит: «Тот, кто дарит сразу, дарит вдвойне», но я скажу иначе: та, кто дарит сразу, дарит лишь половину. Когда ранней весной герцог Омнийский впервые постучал в дверь мадам Макс Гослер, ему сказали, что ее нет дома. Герцог, протягивая визитную карточку из своего темно-зеленого экипажа без указывавших на титул владельца гербов, был очень раздосадован. Он положительно негодовал. Дама заверяла его, что всегда принимает с четырех до шести по четвергам. Он взял на себя труд запомнить эти указания, последовал им – и вот что его ждало! Ее не было дома, хотя он пришел в четверг в то самое время, которое она назвала. Тут был бы недоволен любой герцог, но герцог Омнийский – особенно. Нет уж, он, разумеется, больше не станет утруждать себя поездками в домик на Парк-лейн. Мадам Макс Гослер, однако, в тот момент, когда герцог передавал визитку из экипажа внизу, пребывала в собственной гостиной.
На следующее утро герцог получил записку – самую милую, извиняющуюся, полную раскаяния и, главное, проникнутую искренним сожалением об упущенном шансе, так что он никак не мог не простить даму, ее написавшую.
Бумага была очень красивой, не то чтобы надушенной, но все же источающей чуть слышный сладковатый аромат, вензель – маленьким и оригинальным, причудливым, но не эксцентричным, почерк – именно таким, какие нравились герцогу, видевшему их немало, к тому же в подписи было что-то, особенно его тронувшее. Вот что он ответил:
