Когда зеленый экипаж остановился у дверей особняка через неделю, мадам Гослер была дома и головная боль ее не мучила. Никакого раскаяния она уже не выказывала – вероятно, справедливо полагая, что оно куда привлекательнее в письме, чем при личной встрече. Принимая гостя, хозяйка держалась совершенно непринужденно и, хоть и извинилась за причиненное ему на прошлой неделе неудобство, выглядела при этом весьма довольной собой.
– Я была так огорчена, когда получила вашу карточку, – сказала она. – И все же теперь я рада, что не приняла вас тогда.
– Если вам нездоровилось, то это, разумеется, было к лучшему.
– Говоря откровенно, я чувствовала себя ужасно: была бледна как смерть и едва могла говорить. Мне не стоило показываться на люди.
– Тогда, конечно, вы поступили правильно.
– Но я сразу же поняла: я назвала день, а вы были так любезны, что запомнили его. Я, правда, не ожидала, что вы приедете в Лондон, пока не улеглись мартовские ветра.
– Мартовские ветра продувают этот злосчастный остров насквозь, мадам Гослер, и от них не скрыться. Молодость еще может им противостоять, но на меня они действуют так сильно, что, думаю, в конце концов заставят вовсе покинуть страну. Полагаю, старикам не следует жить в Англии без крайней необходимости.
Герцог, безусловно, был стар, если мы согласимся считать таковым человека за семьдесят, и нельзя сказать, что годы не брали свое. Ходил он медленно, не двигая без необходимости руками и ногами, а если двигал, то казалось, будто суставы заржавели и проворачиваются с трудом. Тем не менее нес он себя с достоинством, осанку имел прямую и выглядел так величественно, что те, кто видел герцога Омнийского, едва ли считали его стариком. Он был высок ростом, не сутулился и выучился держаться так, будто свойственная ему неспешность была естественным следствием высокого положения. Возможно также, что немалую роль в его облике играло искусство портного. Последнее мадам Макс Гослер распознала весьма скоро. Когда герцог упомянул о своем возрасте и ее молодости, она лестным для него образом сравнила могучий дуб и смородиновый куст; к тому моменту она уже удобно расположилась на диване, а высокий гость сидел перед ней на стуле – точно так же, как любой другой посетитель.
Через некоторое время из кармана его светлости была вынута фотография. Разглядывание фотографий и обмен ими – пренелепейшая мода наших дней. «Кажется, я здесь не слишком получилась. – Ах что вы, прекрасно! Лишь немного старше своих лет. И конечно, у вас на лбу нет этих пятен» – вот самые распространенные в подобных случаях замечания. Едва ли возможно вручить фотографию или принять ее в дар, не произнося слов, которые постороннему показались бы совершенно невообразимыми. Впрочем, посторонних рядом не было, и потому герцогу и его даме не было нужды о них тревожиться. Все нелепые слова прозвучали. Мадам Гослер заявила, что фотография герцога значит для нее больше, чем все прочие фотографии на свете, вместе взятые, а тот пообещал, что будет носить изображение дамы у самого сердца, и, боюсь, даже прибавил «на веки вечные». Затем он сжал ее руку, будучи убежден, что для человека старше семидесяти весьма искусен в подобных жестах.
– Вы придете ко мне на ужин, герцог? – спросила мадам Гослер, когда он упомянул, что ему пора уходить.
– Я не хожу на ужины ни к кому.
– Именно поэтому вы должны оказать эту честь мне. Здесь рядом с вами будут только те, кого вы захотите видеть.
– Я бы предпочел навещать вас, как сейчас, – ей-богу, предпочел бы. Иногда я бываю на ужинах, но это всегда большие официальные приемы, от которых я не могу отказаться, не нанеся никому обиды.
– От моего маленького неофициального приема вы тоже не сможете отказаться, не нанеся обиды, – эти слова она произнесла, устремив взгляд прямо на него, и герцог понял, что она говорит всерьез, а еще – что ни у кого за последнее время не видел таких ярких глаз.
– Назовите день, герцог. Воскресенье вам подойдет?
– Если непременно нужно, чтобы я пришел…
– Непременно нужно.
Пока она говорила, очи ее блестели все ярче, краска играла на щеках, а кудри, когда она ими встряхивала, распространяли в воздухе тот же тончайший, едва уловимый аромат духов, что и ее записка. Под черно-желтым подолом платья мелькнула ступня, и герцог увидел, что она безупречной формы. Мадам Макс Гослер вытянула пальчик и коснулась его руки: ладонь у нее была очень красивая, пальцы унизаны драгоценностями, а для таких мужчин, как герцог, это непременное условие, чтобы руку можно было счесть совершенной.
– Вы должны прийти, – повторила мадам Гослер, уже не умоляя, а приказывая.
– Тогда я приду, – ответил он, и ужин был намечен на одно из воскресений.
