Был конец мая. Парк напротив уже оделся зеленью и сделался очень живописен, воздух был по-весеннему мягким и благоуханным, цветы на балконе источали аромат, и очарование Лондона, каким он предстает перед людьми богатыми, достигло своего пика. Герцог сидел в гостиной мадам Гослер – не слишком близко, ибо она успела ретироваться: он имел обыкновение брать ее за руку, чего она никогда не позволяла больше чем на несколько секунд. В такие моменты мадам Гослер не гневалась, но отодвигалась.
– Мари, – сказал герцог, – вы поедете за границу, когда лето кончится?
Он, пользуясь привилегией стариков, называл ее по имени, и она не противилась.
– Да, вероятно, в Вену. У меня, видите ли, есть там имущество, за которым необходимо присматривать.
– Бог с ней, с Веной, в этом году. Поезжайте в Италию.
– Как? Летом, герцог?
– Озера в августе очаровательны. У меня есть вилла на озере Комо, которая сейчас пустует, и я думаю ее посетить. Если вы не бывали на итальянских озерах, я буду счастлив показать их вам.
– Я хорошо их знаю, милорд. В молодости я провела некоторое время на Лаго-Маджоре почти в одиночестве. Когда-нибудь я расскажу вам, какой была в ту пору.
– Там и расскажете.
– Нет, милорд. Боюсь, что нет. У меня нет виллы.
– Вы не согласитесь воспользоваться моей? Она будет в вашем полном распоряжении.
– В моем распоряжении – настолько, чтобы не пустить туда хозяина?
– Если вам будет угодно.
– Мне это будет неугодно. Настолько неугодно, что я никогда не поставлю себя в такое положение. Нет, герцог. Я предпочитаю дома, которые принадлежат мне самой. Гостить у вас могут позволить себе женщины, о чьем прошлом известно больше, чем о моем.
– Мари, другие гостьи, кроме вас, мне не нужны.
– Это невозможно, герцог.
– Но почему?
– Почему? Неужто вы хотите вогнать меня в краску, ожидая ответа на такой вопрос? Потому, что весь свет скажет: у герцога Омнийского появилась новая любовница, и это мадам Гослер. Вы полагаете, что я согласилась бы стать любовницей – даже вашей? Или что ради очарования летнего вечера на итальянском озере я готова дать молве повод так утверждать? Вы желаете, чтобы я ради пары недель подобных утех потеряла все, построенное годами упорного труда? Нет, герцог, ни за что!
Неизвестно, как почтенный аристократ выпутался бы из этого неловкого положения, но в этот момент дверь открылась, и слуга объявил, что пожаловала леди Гленкора Паллизер.
– Приезжайте и посмотрите страну своими глазами, – сказал Финеас.
– Я бы очень этого желал, – ответил мистер Монк.
– Мне часто кажется, что депутаты в парламенте знают об Ирландии меньше, чем о глубинах Африки.
– Мы редко разбираемся в предмете, если не приложили намеренных усилий, чтобы его изучить, а зачастую – даже если и приложили. И мы всегда склонны думать, будто люди понимают друг друга, но, скорее всего, сами не в состоянии понять своего ближайшего соседа.
– Вероятно, вы правы.
– В современном мире существуют общепризнанные моральные постулаты. Например, «не укради» – он, безусловно, имеется у всех народов. Но спросите любого человека на улице – его толкование окажется настолько отличным от вашего, что, загляни вы в его мысли, ни за что не поверите, будто он руководствуется теми же самыми принципами. Один не считает бесчестным обманывать, когда речь идет о лошадях, другой – когда торгуются акции железной дороги, третий – в вопросах женского приданого, четвертый готов на все ради места в парламенте, в то время как пятый, который занимает высокое положение и молится Богу каждое воскресенье, прося его вразумить, вкладывает все силы в систему, построенную на обмане, но считается при этом образцом английского коммерсанта!
Финеас пришел к мистеру Монку на ужин, и тот повторил сейчас некоторые соображения, о которых они говорили раньше. Мистер Монк начинал уставать от службы в кабинете министров, хотя еще ни разу никому не говорил о своей усталости. Тем не менее в нем зародилась тоска по утраченной свободе, которой он наслаждался, сидя на обычных, неправительственных скамьях в палате общин. С Финеасом они обсуждали честность в политике, что и стало поводом к произнесению небольшой речи, заключительный обличающий пассаж которой я взял на себя смелость воспроизвести.
