– Спросите любого. Не думайте, будто я вас презираю. Разве тогда я предлагала бы вам руку дружбы? Но старик старше семидесяти, несущий бремя титула и положения, уронит себя в глазах своего круга, если женится на молодой женщине незнатного происхождения, какой бы умницей и красавицей она ни была. Герцог Омнийский, в отличие от людей обыкновенных, не может поступать, как ему заблагорассудится.
– Возможно, леди Гленкора, другим герцогам – а также их дочерям, наследникам и кузенам – пошло бы на пользу, если бы его светлость поверил в правдивость ваших слов. Я думаю, здесь есть о чем поспорить, но не позволю вам утверждать, будто брак со мной способен уронить чье-либо достоинство. Мое имя столь же незапятнанно, как и ваше.
– Я имела в виду не это, – возразила леди Гленкора.
– Что до него – я, разумеется, не хотела бы причинять ему вред. Кто захочет поступить так с другом? И, по правде говоря, этот брак принес бы мне так мало выгод, что искушение навредить, если считать вредом женитьбу на мне, не слишком сильно. Полагаю, ваши страхи за будущее сына преждевременны, леди Гленкора. – С каждой фразой улыбка ее становилась все шире и наконец почти переросла в смех. – Но, с вашего позволения, если меня что-то и отвратит от этого брака, так это не ваши доводы, но мои собственные. Вы почти уже вынудили меня решиться на него, сказав, будто я способна унизить герцога своим присутствием. Я чувствую, что обязана теперь доказать, как вы ошибаетесь. Но лучше вам оставить меня и дать мне решить самой, в своем сердце. Право же, это будет благоразумнее.
Не имея иного выбора, леди Гленкора вскоре последовала этому совету.
Понедельник наступил, а мадам Гослер все еще не ответила герцогу Омнийскому. Если бы леди Гленкора не пришла к ней в воскресенье, письмо, полагаю, было бы отправлено в тот же день, но каким бы ни было воздействие этого визита, он в достаточной степени нарушил планы мадам Гослер, не дав ей взять в руки перо. У нее была еще одна ночь на размышления, чтобы отправить ответ в понедельник утром.
Простившись с мадам Гослер, леди Гленкора сразу же отправилась к герцогу. Так было заведено – она навещала дядюшку мужа по воскресеньям, нередко как раз в этот час, перед тем как он поднимался наверх, чтобы переодеться к ужину. Обычно она брала с собой сына, но в этот раз отправилась одна. Леди Гленкора попробовала справиться с мадам Гослер и потерпела неудачу. Теперь нужно было попытаться повлиять на герцога. Однако тот, быть может, предвидел нападение и вовремя бежал.
– Где его светлость, Баркер? – спросила леди Гленкора у швейцара.
– Мы не знаем, миледи. Его светлость уехал вчера вечером и взял с собой только Лапуля.
Лапуль был французским камердинером. Леди Гленкоре не оставалось ничего, кроме как вернуться домой, ломая голову, каким образом надавить на дядюшку мужа, чтобы предотвратить этот брак – даже после объявления помолвки, если, конечно, таковая состоится. Она полагала, что в арсенале у нее найдутся средства, способные заставить одержимого гордостью, слабохарактерного старика изменить решение. Если не поможет ничего, то оставался еще шанс привлечь к делу кого-нибудь из представителей королевской семьи. Кроме того, сказать свое слово должна и вся знатная, титулованная родня. Без сомнения, герцог мог настоять на своем и жениться на ком угодно, если пожелает этого достаточно сильно. Но для того, чтобы противостоять совокупному давлению всех близких, использующих любые доступные им средства, требуется воля чрезвычайно сильная.
Леди Гленкора когда-то оказалась в подобном положении сама и, попытавшись бороться, была повержена. Она была юна и хотела поступить неблагоразумно, но пересилить близких не сумела. Ее усмирили, поставили на место и принудили идти по предписанному пути. Теперь, глядя на дерзкое личико своего маленького сына, она готова была уже согласиться, что близкие были правы, а предписанный путь и есть лучший из возможных. Но если уж она не могла распоряжаться собой в молодости, то и герцогу в старости это ни к чему. Вольно мужчинам, да и женщинам хвалиться: они-де вправе поступать с собой и своим имуществом, как пожелают. В иных обстоятельствах есть риск нанести вред столь многим, что вмешательство извне совершенно необходимо. Каким суровым оно бывает, леди Гленкора знала не понаслышке, но, признав со временем, что такие меры могут быть обоснованны, теперь готова была применять их сама, не стесняясь в средствах. Мадам Гослер могла сколько угодно смеяться и фыркать, слушая о тревогах леди Гленкоры, но та знала: если черноволосого, смуглого младенца и правда явят миру как нового лорда Силвербриджа, ее собственный душевный покой будет утрачен навсегда. В юности у нее было одно желание – и оно так и не сбылось. Она долго страдала, а затем смирилась и обрела новые надежды. Если и они пойдут прахом, мир для нее не будет стоить и понюшки табаку. Герцог сбежал, и сегодня она не могла сделать ничего, но завтра наступление будет развернуто по всем фронтам.
