Когда парламент вновь собрался, уход мистера Монка привлек всеобщее внимание. Прежний министр сразу занял место в дальнем конце зала – как оказалось, прямо перед мистером Тернбуллом; оттуда он и представил свои объяснения произошедшему. Кто-то из депутатов оппозиции задал вопрос, не покинул ли правительство один из почтенных министров. Мистер Грешем ответил, что, к его большому сожалению, досточтимый коллега, который еще недавно возглавлял министерство торговли, подал в отставку, хотя по его, мистера Грешема, мнению, шаг этот был излишним. Указанный коллега придерживался определенных воззрений по поводу прав ирландских арендаторов, с которыми ни сам премьер-министр, ни уважаемый статс-секретарь по делам Ирландии не могли полностью согласиться, однако вопрос этот можно было отложить по крайней мере до следующей сессии. Тут мистер Монк произнес свою первую большую речь в разъяснение своей позиции: он-де считает своим долгом настаивать на немедленном принятии мер для защиты ирландских фермеров и принужден был уйти со своего поста, так как не мог за это выступать, будучи членом кабинета. Затронул мистер Монк и мучившие его сомнения: стоило ли человеку в его возрасте впервые взваливать на себя ярмо государственной службы? Это побудило к ответной речи мистера Тернбулла, который воспользовался случаем, чтобы выразить полное согласие со старым другом – впервые с тех пор, как тот поддался на соблазнительные посулы правительства, – и с большим удовлетворением приветствовать его возвращение на скамьи независимых депутатов. Таким образом, дебаты проходили весьма оживленно.
До сих пор не прозвучало ничего, что потребовало бы от Финеаса выступить в палате общин или открыто заявить о своей позиции, но он не сомневался, что в скором времени сделать это наверняка придется. Мистер Грэшем, хоть и старался говорить мягко, явно был очень зол на прежнего министра торговли, и кроме того, было совершенно ясно, что мистер Монк представит законопроект, принятию которого мистер Грешем намерен решительно противиться. Финеас понимал: если это случится и мнения в палате общин разделятся почти поровну, сам он встанет перед окончательным выбором. Когда он вновь завел об этом разговор с лордом Кантрипом, тот лишь пожал плечами и покачал головой.
– Могу лишь посоветовать вам забыть все, что произошло в Ирландии, – сказал он Финеасу. – Если вы так сделаете, никто об этом и не вспомнит.
«Как будто возможно с легкостью взять и забыть подобное, – тем же вечером написал наш герой в письме к Мэри. – Разумеется, теперь я подам в отставку. И я нисколько не сожалел бы, если б не ты».
Этой зимой Финеас много виделся с мадам Гослер и так часто обсуждал с ней свое положение на службе, что она уже уверяла, будто начала наконец постигать тайны английского кабинета министров.
– Думаю, вы совершенно правы, мой друг, – сказала она, – совершенно правы. Неужто для того, чтобы получать жалованье, вы должны сидеть в парламенте и соглашаться, будто черное – это белое, а белое – это черное! Разумеется, это никуда не годится!
Когда Финеас заговорил о деньгах – о том, что, если он откажется от своей должности, ему придется оставить и парламент, – мадам Гослер предложила ссудить ему, сколько требуется.
– Отчего вы не можете принять это как жест дружбы? – спросила она. Финеас указал ей, что едва ли когда-либо сможет вернуть долг, на что она топнула ногой и велела ему уходить. – У вас есть принципы, – произнесла мадам Гослер, – но не настолько высокие, чтобы понять: в такой договоренности ни для одного из нас не будет ничего постыдного.
Финеасу пришлось уверять ее со слезами на глазах, что с его стороны согласиться было бы как раз чрезвычайно постыдно.
Тем не менее наш герой ни слова не сказал своей подруге о помолвке с милой Мэри. Он говорил себе, что его жизнь в Ирландии – нечто совершенно отдельное и отличное от жизни в Англии, и никогда не упоминал о Мэри Флад Джонс в беседах с лондонскими знакомцами. К чему, если вскоре, как он догадывался, придется вовсе покинуть столицу? О мисс Эффингем мадам Гослер слышала немало и спрашивала теперь, действительно ли он оставил всякую надежду.
– Значит, этот роман окончен?
– Да, теперь все кончено, – отвечал Финеас.
– И она выйдет замуж за того буйного рыжего лорда?
– Бог знает. Полагаю, да. Но она из тех девушек, что готовы вовсе отказаться от брака, если решат, что их избранник отчего-то не годится им в мужья.
– Она любит своего лорда?
– О да, без сомнения. – Теперь Финеас, казалось, готов был признать это без особой душевной боли; во время предыдущего лондонского сезона любой разговор о Вайолет и лорде Чилтерне приносил ему видимые страдания.
Тогда же он получил советы еще от двух своих друзей – Лоренса Фицгиббона и Баррингтона Эрла. Лоренс был всегда по-своему ему верен и никогда не винил нашего героя в том, что тот занял его прежнее место в министерстве по делам колоний.
– Финеас, дружище, – сказал Фицгиббон со своим ирландским акцентом, – если то, что я слышал, правда, ты сам загнал себя в угол.
