Прощаясь, Финеас не имел никакого определенного плана – точнее сказать, не мог сообщить о своих планах ничего определенного. До дня, когда в палате общин будут – или же, напротив, не будут – рассматривать во втором чтении законопроект мистера Монка, оставалась неделя; в этот срок нашему герою предстояло принять окончательное решение. Он пошел в клуб и до ужина пытался написать письмо Мэри, но, положив перед собой лист бумаги, обнаружил, что не в состоянии этого сделать. Наш герой не подозревал себя в намерении предать возлюбленную, но сама эта идея, существовавшая в сознании, делала задачу совершенно непосильной. В конце концов он отложил бумагу и спустился вниз ужинать.
Была суббота, и парламент в тот вечер не заседал. Финеас оставался на Портман-сквер с леди Лорой почти до семи, а позднее намеревался отправиться на званый вечер к миссис Грешем, куда был приглашен. Там обещал быть весь Лондон, а Финеас решил, пока остается в столице, не пропускать никаких важных светских приемов. У него, однако, был еще час или два, перед тем как вернуться домой и переодеться. Финеас сошел в курительную комнату. Там было многолюдно, но одно место оставалось свободным, и наш герой, не успев толком осмотреться, обнаружил, что по правую руку от него сидит мистер Бонтин, а по левую – мистер Ратлер. Во всем Лондоне не нашлось бы двух человек, к которым он питал неприязнь более сильную, однако теперь избежать их общества было невозможно.
Нападение последовало безотлагательно – сначала с одной стороны, потом с другой.
– Мне тут сообщили, будто вы собираетесь нас покинуть, – заявил Бонтин.
– Что же за злые языки такое болтают? – поинтересовался наш герой.
– Болтают многие, и весьма громко – вот и все, что я могу сказать, – ответил Ратлер. – Полагаю, я почти про каждого в палате общин знаю, кто как будет голосовать, и ваше имя записано у меня не в той колонке.
– Ради всего святого, скорее перепишите, – усмехнулся Финеас.
– Непременно, если вы скажете мне всерьез, что я могу это сделать, – сказал Ратлер.
– На мой взгляд, – заметил Бонтин, – нужно быть либо другом, либо уж врагом. Открытого врага я уважаю.
– Считайте меня в таком случае открытым врагом. И уважайте, – парировал Финеас.
– Прекрасно, но это ровным счетом ничего не значит, – продолжил Ратлер. – Я всегда опасался, что рано или поздно придет час, когда вы, Финн, не удержитесь в колее. Разумеется, «независимость» звучит очень внушительно.
– Еще как внушительно, – согласился Бонтин. – Только пользы нет ни черта.
– Но нельзя быть независимым и в то же время оставаться в общей лодке. Вы не понимаете, сколько неудобств доставляете и как путаете расчеты.
– О расчетах я не задумывался, – признал Финеас.
– Ваша беда в том, Финн, – вновь заговорил Бонтин, – что вы не из того теста, чтоб занимать государственную должность: уж больно чувствительны. Сколько я знал ваших соотечественников, все были такими. Каждый мнит себя вольным скакуном на диких равнинах, а быть рабочей лошадкой в упряжке – это не ваше.
– А от щелчков кнута над головой мы лягаемся. Верно, Ратлер?
– Завтра я покажу свои списки Грэшэму, – сказал тот. – Он, конечно, может поступать, как ему угодно, но я таких вещей не понимаю.
– О, не торопитесь, – возразил Бонтин. – Ставлю соверен, что Финн еще проголосует за нас. Всякая девица ломается, набивая себе цену. Спорим на соверен, Ратлер, что на голосовании Финн пойдет вслед за нами в то же лобби – против законопроекта Монка.
Не в силах больше сносить это отвратительное зубоскальство, Финеас поднялся с места и вышел. Обстановка в клубе была ему неприятна, и он отправился гулять по парку. Он прошел мимо колонны герцога Йоркского, как будто направляясь к себе в кабинет, который, конечно, был в это время закрыт, но развернулся, дойдя до новых зданий правительства – которыми, когда их достроят, ему не суждено было воспользоваться. Завернув внутрь, за ограду, Финеас побрел по мосту через реку. Пока он шагал, в голове непрерывно крутились мысли. Правильно ли отказываться от всего ради милого личика? Он поклялся себе, что не знает женщины милее, достойнее, дороже его сердцу, чем Мэри. Если уж приносить мирские блага в жертву любви, то пусть она станет этой любовью. Вайолет со всеми своими талантами, и волей, и грацией нипочем не смогла бы написать такое письмо, как то, что по-прежнему лежало у него в кармане. Главное очарование женщины составляют мягкость, и великодушие, и готовность доверять, а кто мог сравниться в этом с милой Мэри? Разумеется, он останется ей предан, даже ценой целого мира.
