Жизнь мисс Эффингем в ту пору протекала не слишком счастливо. Как она однажды пожаловалась леди Лоре, судьба не была к ней благосклонна. Она по-прежнему жила с теткой и постепенно приходила к мысли, что терпеть ее далее не в силах, но одновременно никуда не может от нее деться. Раньше Вайолет верила, что вольна, ежели пожелает, высвободиться из-под гнета родни и жить одна, вольна стать независимой, как мужчина, если изберет такой образ жизни, и что имеет право сама распоряжаться своим состоянием, как сочтет нужным, потому что закон это определенно позволяет. Увы, в последнее время выяснилось, что все это для нее невозможно. Один закон позволял независимость, другой запрещал, и второй имел не меньше силы, чем первый. Кроме того, нынешнее положение было тем более плачевным, что Вайолет лишилась своего постоянного приюта. До сих пор она могла сбежать от леди Болдок к подруге, но теперь этот путь был закрыт: под той же крышей, что леди Лора, жил и лорд Чилтерн, и Вайолет оставаться там не могла.
Леди Болдок, понимая все это, терзала племянницу с удвоенным рвением. Происходило это непреднамеренно, не то чтобы тетка желала отравить своей подопечной жизнь и занималась этим сознательно и методично. Напротив, она, без сомнения, стремилась добросовестно исполнять свой долг; тем не менее в результате ее усилий Вайолет страдала, и обе женщины твердо считали друг друга самыми упрямыми и неразумными существами на всем белом свете.
Тетушка в описываемый период обзавелась привычкой то и дело говорить о «бедном лорде Чилтерне». Происходило это отчасти из убеждения, что разрыв между влюбленными окончателен и потому сожаления о нем не разбередят Вайолет душу, отчасти из убеждения, что лучше бы племянница вышла замуж за лорда Чилтерна, чем осталась вовсе одна, а отчасти, быть может, из общего принципа: леди Болдок считала нужным бранить племянницу по всякому поводу, а для этого в любых обстоятельствах выгоднее было придерживаться противоположной точки зрения. Леди Болдок предполагала, будто Вайолет на жениха обижена, и потому называла его теперь «бедным лордом Чилтерном». Что до других поклонников, тетушка постепенно уверилась, что их дело безнадежно. Ее дочь Августа объяснила ей, что ни Финеас, ни лорд Фоун, ни мистер Эпплдом не имеют ни малейших шансов. «Она, видно, так и останется старой девой – нарочно, чтобы свести меня в могилу», – говорила тетушка.
Посему, когда леди Болдок однажды сказали, что лорд Чилтерн явился к ней в дом и желает видеть мисс Эффингем, она не упала в обморок и не заявила, что он их всех перережет, как сделала бы несколько месяцев назад. Достойную леди приводила в замешательство двойственность стоящей перед ней задачи: если оставалась возможность, что Вайолет смягчится и помирится с женихом, то ее долгом было спасти племянницу из когтей чудовища, если же такой возможности не было, то долг по отношению к бедному лорду Чилтерну предписывал следить за тем, чтобы с ним не обошлись пренебрежительно и неучтиво.
– Вайолет знает, что он здесь? – спросила леди Болдок у дочери.
– Пока нет, мама.
– О боже, боже! Полагаю, она должна с ним увидеться. Она так поощряла его ухаживания!
– Думаю, мама, она сделает, как сама пожелает.
– Что ты такое говоришь, Августа? Неужто мое слово в моем собственном доме ничего не значит?
Весьма скоро, однако, стало очевидно, что в некотором отношении ее слово и правда ничего не значило.
– Лорд Чилтерн ждет внизу, – сообщила Вайолет, вдруг входя в комнату.
– Августа сказала мне. Садись, дорогая моя.
– Я не могу сидеть, тетя. Не сейчас. Я велела передать ему, что буду через минуту. Он самый нетерпеливый человек на свете, и я не должна заставлять его ждать.
– Ты намерена с ним увидеться?
– Разумеется, – промолвила Вайолет, выходя из комнаты.
– Не понимаю, как только женщины решаются брать на себя заботу о племянницах! – мрачно изрекла леди Болдок, в отчаянии воздевая руки к небу. Вайолет тем временем сбежала по лестнице вниз и смело вошла в гостиную, где ее ожидал лорд Чилтерн.
– Должен поблагодарить тебя за то, что вышла ко мне, Вайолет, – проговорил он.
В лице его по-прежнему читалось что-то дикое – отчасти гнев, а отчасти решимость укротить то, что его разгневало. Вайолет первое тревожило куда меньше второго: разгневанного лорда она готова была терпеть, но мысль о том, что ее станут укрощать, была непереносима.
– Отчего же мне не выйти? – ответила она. – Разумеется, я пришла, когда мне сказали, что ты здесь. Не думаю, будто мы должны ссориться оттого, что переменили свое решение.
– Обычно из-за таких перемен ссоры и случаются, – заметил он.
– Я, во всяком случае, ссориться не намерена, если этого не пожелаешь ты. Зачем быть врагами, если мы знаем друг друга с детства? Твой отец и твоя сестра – мои самые добрые друзья. К чему же нам враждовать?
– Я пришел спросить, считаешь ли ты, что я плохо с тобой обошелся.
– Плохо обошелся? Разумеется, нет. Разве кто-то говорил, будто я тебя в чем-то обвиняю?
– Никто этого не говорил.
– Тогда отчего ты спрашиваешь?
