В десять вечера все на корабле стихло. Корнилову но спалось, поднялся на верхнюю палубу. Ветер стих. Напротив, на берегу подле крепости и в лагере турок, мелькали огни, перекликались часовые, доносился собачий лай.
«А завтра все загрохочет, заполыхает, — размышлял Корнилов, — все эти утесы огласят крики и стоны. Кто-то отдаст Богу душу...»
Побудка прозвучала утром, как обычно, в 6 часов. Мосле завтрака матросы переоделись в чистое белье и платье, офицеры надели мундиры. Расходились, улыбаясь, глядя в глаза друг другу, пожимая руки.
Предстоит ли еще свидеться? Нахимов задержал руку Корнилова:
— Держись, Владимир Алексеевич. Ты — внизу, я — наверху. Как турок палить станет поверху ли по парусам, по декам нижним ли, — закончил, смеясь, — нам с тобой жребий и выпадет.
Весь экипаж занял места по расписанию. Дул тихий встречный ветер, и вначале все суда скучились у входа в бухту Наварина. Спустя час задул легкий ветерок, и все суда начали лавировать, чтобы выбраться выше входа в бухту и быть на ветру для свободного маневра.
С первым ударом послеполуденной склянки, оглянувшись еще раз на корабль Кодрингтона «Азию», Гейден произнес:
— Пора. Приготовиться атаковать неприятеля!
Одновременно взлетело разноцветие сигналов для
кораблей русской эскадры и барабанная дробь разнеслась по всем палубам и помещениям «Азова».
В считанные мгновения офицеры и матросы разбежались по местам, задымились фитили в артиллерийских палубах, канониры прильнули к пушкам. Корнилов обвел взором матросов. Физиономии их от напряжения вспотели и лоснились. В обширной, от борта до борта, на десятки метров в длину артиллерийской палубе задувал через открытые порты легкий ветерок. В проемах виднелись ближе к носу береговые укрепления и батареи, откуда начали стрелять одиночные пушки по «Азову», но ядра падали в воду с недолетом, поднимали всплески.
Беспристрастные строки историографа отобразили начало сражения.
